Бѣдная, жалкая страдалица! Слишкомъ-поздно было для нея, въ этотъ роковой часъ, измѣнять привычную настроенность своего духа: она ненавидѣла меня при жизни, и эта ненависть должна была сойдти съ нею въ могилу!
Пришла сидѣлка и, вслѣдъ за нею, явилась Бесси. Я простояла еще около часа, надѣясь уловить какіе-нибудь знаки примиренія и дружбы: тщетная надежда! Мистриссъ Ридъ впала опять въ летаргическій сонъ, и ея немощное тѣло уже больше не пробуждалось къ жизни: въ двѣнадцать часовъ этой ночи она испустила дыханіе. Я не присутствовала при закрытіи ея глазъ, такъ же какъ и обѣ ея дочери. Поутру служанка объявила намъ, что барыня изволили скончаться, и теперь лежитъ на столѣ.. Элиза и я пошли взглянуть на покойницу; Жорджина, заливаясь горькими слезами, объявила, что она не смѣетъ идти.
Неподвижно и спокойно, на голыхъ доскахъ, среди своей комнаты, лежала раба Божія, Сарра Ридъ, нѣкогда дородная и тучная, теперь изхудалая и едва обтянутая по костямъ прозрачной кожей. Глаза ея скрылись однажды навсегда подъ холодными вѣками; но въ суровыхъ чертахъ лица еще можно было прочесть какой-то странный и дикій отпечатокъ неумолимой души. Зрѣлище торжественное и, вмѣстѣ, странное для моихъ глазъ! Я смотрѣла на безжизненный трупъ съ чувствомъ мрачнымъ и болѣзненнымъ; но ничего похожаго на жалость и отрадную надежду не пробуждалось въ моей душѣ. "Еще не стало человѣка!" -- вотъ все, что думала я, не признавая, однакожъ, въ этой смерти, никакой утраты ни для себя, ни для своихъ ближнихъ.
Элиза обозрѣвала свою родительницу съ величайшимъ и торжественнымъ спокойствіемъ. Черезъ нѣсколько минутъ, она замѣтила:
-- Организмъ ея былъ удивительно-крѣпкій, и она могла бы дожить до глубокой старости. Сильныя огорченія и безпокойства сократили ея жизнь.
Затѣмъ она повернулась и скорымъ шагомъ вышла изъ печальной комнаты. Я послѣдовала за ней. Ни она, ни я, не пролили ни одной капли слезъ.
ГЛАВА V.
Мистеръ Рочестеръ отпустилъ меня только на недѣлю, но прошелъ цѣлый мѣсяцъ, прежде чѣмъ я могла оставить Гетсгедъ. Я желала распроститься съ нимъ тотчасъ же послѣ похоронъ; но Жорджина упросила меня подождать до-тѣхъ-поръ, пока она отправится въ Лондонъ, куда наконецъ теперь получила она приглашеніе отъ своего дядюшки, мистера Джибсона, который пріѣхалъ въ Гетсгедъ отдать послѣдній долгъ своей сестрѣ и устроить фамильныя дѣла. Жорджина говорила, что ей страшно быть наединѣ съ безсовѣстной Элизой, отъ которой нечего ожидать симпатіи, утѣшенія, или помощи въ ея приготовленіяхъ къ отъѣзду. Поэтому я, по мѣрѣ своихъ средствъ, разгоняла ея скуку, выслушивала ея жалобы, шила для нея платья и укладывала ея вещи. При всѣхъ этихъ занятіяхъ и хлопотахъ, порученныхъ мнѣ, сама миссъ Жорджина не дѣлала ничего, и я частенько думала про себя: "Ну, кузина, еслибъ пришлось жить намъ вмѣстѣ, я немножко поубавила бы твоей спѣси и съумѣла бы растолковать тебѣ два-три урока по хозяйской части. Назначивъ тебѣ отдѣльную долю трудовъ и дневныхъ занятій, я отъучила бы тебя сидѣть и зѣвать по цѣлымъ часамъ на мягкомъ диванѣ, и ты забыла бы свои пустыя жалобы и сантиментальные вздохи. Характеръ твой довольно-мягокъ, и, при нѣкоторой опытности, я вижу, тебя не трудно взять въ руки. Но теперь ужь такъ и быть: мечтай и зѣвай себѣ сколько угодно. Свидѣлись мы на короткое время, и при обстоятельствахъ печальныхъ: буду тебя терпѣть и слушать до конца."
Наконецъ Жорджина уѣхала; но теперь, въ свою очередь, Элиза обратилась ко мнѣ съ просьбой погостить еще недѣльку. Ея планы, говорила она, требовали самаго тщательнаго вниманія и всей ея дѣятельности, такъ-какъ она собиралась отправиться въ страну далекую, къ предѣламъ неизвѣстнымъ. Цѣлый день съ утра до вечера, была она заперта въ своей комнатѣ, укладывала сундуки, чемоданы, выпорожнила коммоды, ящики, жгла письма, бумагу, и ни съ кѣмъ не имѣла никакого сообщенія. Меня просила она смотрѣть за домомъ, принимать визиты и отвѣчать на траурныя записки, гдѣ изъявлялось "душевное прискорбіе" о кончинѣ ея "высокопочтенной родительницы".
Однажды утромъ она выбралась изъ своей уединенной кельи, и объявила, что я могу оставить Гетсгедъ.