Неповиновеніе
-- "Уже шесть часовъ, а Джиневры все еще нѣтъ!?"... вскричалъ Бартоломео.
"Она никогда не возвращалась такъ поздно!" отвѣчала жена Піомбо.
Старики посмотрѣли другъ на друга, со всѣми признаками живѣйшаго безпокойства. Бартоломео, слишкомъ смущенный, не могъ оставаться въ покоѣ: всталъ и раза два прошелъ по гостиной, шагами довольно скорыми для семидесятилѣтняго человѣка.
Благодаря "крѣпкому своему сложенію, Піомбо мало перемѣнился со дня прибытія своего въ Парижъ. Не смотря на высокій ростъ, онъ еще держался прямо; но рѣдкіе и сѣдые волосы его оставляли почти обнаженнымъ выпуклый черепъ, подававшій высокое понятіе о твердости его характера. Лице его сохраняло блѣдность, внушающую почтеніе. Всѣ черты его означены были глубокими морщинами. Пылъ страстей отражался еще въ сверхъестественномъ огнѣ глазъ его, коихъ брови несовершенно посѣдѣли и сохраняли грозную свою движимость. Видъ его былъ суровъ; но, казалось, что Бартоломео имѣлъ право быть таковымъ. Его доброта, его, кротость извѣстна была только женѣ и дочери: ибо въ отправленіи должностей или въ присутствіи незнакомыхъ онъ всегда сохранялъ величіе, которое время напечатлѣло на его лицѣ и на всей его особѣ. Онъ имѣлъ привычку -- нахмуривать густыя брови; и лобъ, собирать морщины, и давать взору своему неподвижность, которая дѣлала его мало доступнымъ. Въ теченіе политической жизни своей, она внушалъ всѣмъ такой страхъ, что его почитали неспособнымъ къ обходительности. Но не трудно объяснить, какимъ образомъ утвердилось объ немъ такое мнѣніе. Образъ жизни, правы и вѣрность Піомбо были порицаемы по большей части придворными.,
Бартоломео былъ мужъ непоколебимой честности. Не смотря на множество возлагаемыхъ на него порученій, которыя были бы прибыльны для другаго, у него было не болѣе 2,000 ливровъ годоваго дохода. Если вспомнить о дешевизнѣ доходовъ во время Имперіи и щедрости Наполеона къ тѣмъ изъ его приверженцевъ, которые разумѣли искусство говорить; то не льзя не согласиться, что Баронъ Піомбо былъ человѣкъ необыкновенный. Титуломъ Барона одолженъ онъ былъ только тому, что Наполеонѣ почиталъ необходимымъ облечь Въ сіе достоинство своего тайнаго посланника при одномъ иностранномъ Дворѣ. Бартоломео всегда изъявлялъ непримиримую ненависть къ предателямъ, коими Наполеонъ былъ окруженъ. Говорятъ, будто онъ отступилъ на три шага къ двери Императора, подавъ ему совѣтъ удалить трехъ извѣстныхъ особъ во Франціи, наканунѣ того дня, когда онъ отправлялся въ знаменитую кампанію 1841 года.
Бартоломео съ 8 Іюля не носилъ знака отличія почетнаго легіона. Никогда и никто не представлялъ въ себѣ столь, разительнаго отпечатка тѣхъ старыхъ республиканцевъ, непоколебимыхъ друзей Имперіи, которые оставались еще, подобно живымъ обломкамъ двухъ правленій. Если Баронъ Піомбо не нравился нѣкоторымъ изъ вельможъ, то Дарю, Друо, Карно почитались его друзьями. Что касается до другихъ политическихъ лицъ, то, особенно съ 8 Іюля, занимался онъ ими столько же, сколько дымомъ, пускаемымъ изъ своей сигары. Предсказаніе Наполеона сбылось: ибо Піомбо за довольно умѣренную сумму, данную ему матерью Императора въ обмѣнъ на помѣстья его въ Корсикѣ, купилъ древній домъ Графовъ Живри и оставилъ его безъ всякой перемѣны. Имѣя всегда квартиру отъ правительства, онъ жидъ въ этомъ домѣ, только со времени происшествіи въ Фонтенебло. По обычаю людей необыкновенной простоты и добродѣтели, Баронъ и жена его не занимались наружною пышностію; мебели у нихъ было мало, кромѣ той, которая принадлежала къ стариннымъ украшеніямъ дома. Надобно замѣтить, что огромные, мрачные и высокіе покои сего жилища, широкія зеркала въ старинныхъ позолоченныхъ и отъ времени уже почернѣвшихъ рамахъ, совершенно согласовались съ духомъ Бартоломео и жены его -- лицъ, достойныхъ древности.
Во время Имперіи и Ста Дней, Бартоломео, отправлявшій важнѣйшія должности, жилъ великолѣпно, но болѣе для того, чтобъ возвысить свое званіе, чѣмъ блеснуть пышностью. Образъ жизни обоихъ супруговъ былъ такъ скроменъ, такъ спокоенъ, что небольшаго состоянія ихъ было болѣе, чѣмъ достаточно на всѣ ихъ потребности. Въ глазахъ ихъ Джиневра стоила всѣхъ богатствъ на свѣтѣ: она составляла ихъ единственное счастіе и все покорялось ея желаніямъ и даже прихотямъ. Каждое слово ея было почитаемо въ домѣ закономъ.
Когда Баронъ Піомбо, въ Маѣ 1814, оставилъ свое мѣсто, отпустилъ людей и продалъ лошадей, Джиневра не изъявила никакого сожалѣнія. Она подобно родителямъ любила простоту и презирала пышность. Подобно всѣмъ возвышеннымъ душамъ, она полагала всю роскошь, въ силѣ чувствованій, а блаженство въ уединеніи и занятіяхъ. Притомъ же сіи три существа столько любили другъ друга, что внѣшнія условія бытія не могли имѣть цѣны въ глазахъ ихъ.
Часто, особенно послѣ второго паденія Наполеона, Бартоломео и жена его проводили въ восхищеніи цѣлью вечера, слушая пѣніе Джиневры и игру ея на фортепіано. Для нихъ былъ неистощимый источникъ удовольствія въ присутствіи, въ каждомъ словѣ обожаемой дочери. Взоры ихъ слѣдовали за. нею съ; нѣжнымъ безпокойствомъ. Они слышали шаги ея еще на дворѣ, какъ бы они тихи ни были. Подобно любовникамъ, они всѣ трое проводили цѣлые часы въ безмолвіи, понимая краснорѣчіе душевное лучше, нежели Оно можетъ быть выражено словами. Сіе глубокое чувство было жизнію стариковъ и одушевляло всѣ ихъ помышленія. Это были не три человѣческія жизни, но одна, которая подобна пламени костра раздѣлялась на три огненныя полосы.