Иногда воспоминанія о благодѣяніяхъ и бѣдствіяхъ Наполеона, или политика того времени, торжествовали надъ постоянными попеченіями стариковъ, и то потому, что Джиневра вполнѣ раздѣляла политическія ихъ мнѣнія. Горячность, съ которой они искали убѣжища въ сердцѣ единственной дочери своей, была очень естественна. До того времени занятія жизни государственной совершенно поглощали необыкновенную энергію Піомбо; но, съ оставленіемъ должностей. Корсиканецъ почувствовалъ необходимость сосредоточить всего себя въ томъ чувствѣ, которое пережило всѣ прочія. Притомъ, кромѣ узъ, соединяющихъ отца и мать съ дочерью, была, можетъ быть; еще другая, неизвѣстная симъ тремъ существамъ, сильная причина фанатизма взаимной ихъ страсти: они побили другъ друга нераздѣльно. Сердце Джиневры: совершенно принадлежало ея отцу,-- также какъ его принадлежало ей. Наконецъ, если справедливо, что мы привязываемся другъ. къ другу, болѣе своими недостатками, нежели хорошими свойствами; то Джиневра совершенно раздѣляла всѣ страсти своего отца. Отсюда происходило одно только несовершенство сей тройственной жизни. Джиневра была непреклонна въ своей волѣ, мстительна, вспыльчива, какимъ былъ и Бартоломео въ молодости. Корсиканецъ старался развить зm дикія чувства въ сердцѣ дочери, подобно льву, который учитъ львенка бросаться на свою добычу. Но это мщеніе могло Имѣть кругомъ своего дѣйствія одинъ только домъ родительскій: и Джиневра ничего не прощала отцу своему; онъ долженъ былъ во всемъ уступать ей.
Піомбо видѣлъ одно ребячество въ этихъ искусственныхъ ссорахъ, но Джиневра уже привыкла брать верхъ надъ родителями.
Среди сихъ бурь, которыя Бартоломео любилъ возбуждать, одного нѣжнаго слова, одного взгляда довольно было, чтобы усмирять разъяренныя сердца ихъ; и никогда не были они такъ близки къ примиренію, какъ когда угрожали другъ другу. Однако, уже лѣтъ съ пять, Джиневра, сдѣлавшись разсудительнѣе своего отца, постоянно уклонялась отъ такихъ ссоръ, Ея вѣрность, преданность, любовь, торжествовавшая надъ всѣми ея мысля мы, и необыкновенная сила разсудка замѣнили прежнюю раздражительность.
Но тѣмъ не менѣе это было причиною великаго зла; ибо Джиневра обращалась съ отцемъ и матерью, съ такимъ равенствомъ, коего послѣдствія всегда бываютъ горестны. Наконецъ, чтобы объяснить всѣ перемѣны, послѣдовавшія съ сими тремя лицами со времени ихъ прибытія въ Парижъ, скажемъ, что и жена его, не получивъ сама никакого образованія, предоставила самой Джиневрѣ выборъ предметовъ для своихъ занятій. По волѣ прихотей своихъ, она всему училась и все бросала; хватала и снова кидала каждую мысль въ свою очередь до тѣхъ поръ, пока живопись сдѣлалась господствующею ея страстью. Въ музыкѣ она имѣла болѣе чувства, нежели основательныхъ свѣденій; по душа ея все дополняла, ибо она обращала ее на всѣ предметы. Она была бы существомъ совершеннымъ, еслибъ имѣла мать, способную руководствовать ея занятіями, и приводить въ гармонію дары, коими природа такъ щедро надѣлила ее. Качества ея были врожденныя, а недостатки происходили отъ несчастнаго воспитанія, которое Корсиканецъ, какъ бы съ умысломъ, старался дать ей.
Піомбо позвонилъ въ колокольчикъ. Вошелъ слуга.
-- "Поди на встрѣчу къ дѣвицѣ Джиневрѣ!" -- сказалъ ему онъ.
"Я всегда сожалѣю, что у насъ для ней нѣтъ кареты!" замѣтила Баронесса.
-- "Она сама того не хотѣла," отвѣчалъ Піомбо, и посмотрѣлъ на жену, которая, уже сорокъ лѣтъ привыкнувъ къ повиновенію, опустила глаза."
Баронессѣ было болѣе шестидесяти лѣтъ. Она была высокаго роста, сухощава, блѣдна, вся въ морщинахъ, и совершенно походила на тѣхъ старухъ, коихъ Шнецъ и Флери изображаютъ въ Италіянскихъ сценахъ на своихъ картинахъ. Она почти всегда молчала; и ее можнобъ было принять за новую Мистрисъ Шанди, еслибъ одно слово, взоръ, движеніе не доказывали, что чувства ея сохраняютъ всю силу и свѣжесть молодости. Одежда ея была невыисканна и часто противорѣчила вкусу. Она обыкновенно сидѣла, въ бездѣйствіи на софѣ, какъ Султанша Валида, дожидаясь своей Джиневры, или восхищаясь ею: ибо она только ею жила; ею гордилась. Красота, одежда и ловкость дочери, казалось, сдѣлались ея собственными. Все было для ней хорошо, цогда Джиневра была счастлива. Волосы ея посѣдѣли; и ихъ, оставалось только нѣсколько клочковъ надъ блѣднымъ и покрытымъ морщинами лбомъ и вдоль впалыхъ щекъ.
"Вотъ уже около мѣсяца, какъ Джиневра возвращается нѣсколько позже," сказала она.