«Но это будет не скоро, и, вы простите меня, я не думаю, чтобы благочинный, его родственник, был более достоверным свидетелем, чем я, дочь человека, известную правдивость которого ценил государь, или чем мои крестьяне, страдающие от попа-лихоимца».
От последнего слова владыка пошевелился и, как бы желая встать, прошептал:
«Я чту память вашего родителя, но… дела должны идти в своем порядке».
«Так дайте хотя средство унять его как-нибудь, пока это дело будет переходить свои несносные порядки!» — сказала я, чувствуя, что более не могу, да и не хочу владеть собою.
«Прикажите сказать ему… моим именем, что мне… о нем доложено».
«Для него ничего не значит ваше имя».
Владыка остановил свои ручки, но терпеливо ответил:
«Это… не может быть».
«Нет, извините: я не приучена лгать, и если я вам это говорю, то это именно так и есть. Я ему давно говорила, что буду вам жаловаться, но он отвечал: «Владыка нам ни шьет, ни порет, а нам пить-есть надо».
И только что я это проговорила, как тихий голое владыки исчез и угасший взгляд его загорелся: он пристально воззрился на меня во все глаза и, точно вырастая с дивана, как выдвижной великан в цирке, произнес звучным, сильным и полным голосом: