Мой грандиозный коллега был теперь в новой, слишком для него просторной, поношенной венгерке с шнурами, в четырехугольной польской шапочке и с хлыстом в руках.
Полный своей скорби за Христю, я хотел от него убежать, но это было невозможно.
— Здравствуй, Праотцев! — вскричал он, хватая меня за руку. — Вот я думал, что мы с тобой уже совсем расстались, а между тем опять привелось…
— Отчего же совсем расстаться? — отвечал я, стараясь скрыть свое волнение.
— А так, брат… знаешь, у нас того… Э, да ты, кажется, чего-то плакал? Ты — вечная плакса.
— Вовсе я не плакал и не плакса, — отвечал я и начал расспрашивать его, что такое у них «того»…
— Тссс! говори тише! у нас в доме говорят про страшные дела: в Австрии революция*.
— Ну, а вам что за дело до Австрии?
— Да это тебе нет дела, потому что ты русский, а там, братец, венгерцы воюют.
— Так что же такое?