Задыхаясь, произнося слова с напряжением, он продолжал, прерывая речь длинными паузами бессилия:
- Это превосходно, что вы с нами, - приятно видеть ваше лицо. Чем она кончит? - спрашиваю я себя. Грустно, когда подумаешь, что вас - как всех - ждет тюрьма и всякое свинство. Вы не боитесь тюрьмы?
- Нет! - просто ответила она.
- Ну да, конечно. А все-таки тюрьма - дрянь, это вот она искалечила меня. Говоря по совести - я не хочу умирать…
«Может, не умрешь еще!» - хотела сказать она, но, взглянув в его лицо, промолчала.
- Я бы мог еще работать… Но если нельзя работать, нечем жить и - глупо жить…
«Справедливо, а - не утешает!» - невольно вспомнила мать слова Андрея и тяжело вздохнула. Она очень устала за день, ей хотелось есть. Однотонный влажный шепот больного, наполняя комнату, беспомощно ползал по гладким стенам. Вершины лип за окном были подобны низко опустившимся тучам и удивляли своей печальной чернотой. Все странно замирало в сумрачной неподвижности, в унылом ожидании ночи.
- Как мне нехорошо! - сказал Егор и, закрыв глаза, умолк.
- Усни! - посоветовала мать. - Может быть, лучше будет. Потом прислушалась к его дыханию, оглянулась, просидела несколько минут неподвижно, охваченная холодной печалью, и задремала.
Осторожный шум у двери разбудил ее, - вздрогнув, она увидела открытые глаза Егора.