- Ему нельзя читать! - заметил маленький доктор.
- Он хочет сделать меня идиотом! - пожаловался Егор. Короткие, тяжелые вздохи с влажным хрипом вырывались из груди Егора, лицо его было покрыто мелким потом, и, медленно поднимая непослушные, тяжелые руки, он отирал ладонью лоб. Странная неподвижность опухших щек изуродовала его широкое доброе лицо, все черты исчезли под мертвенной маской, и только глаза, глубоко запавшие в отеках, смотрели ясно, улыбаясь снисходительной улыбкой.
- Эй, наука! Я устал, - можно лечь?.. - спросил он.
- Нельзя! - кратко сказал доктор.
- Ну, я лягу, когда ты уйдешь…
- Вы, Ниловна, не позволяйте ему этого! Поправьте подушки. И, пожалуйста, не говорите с ним, это ему вредно…
Мать кивнула головой. Доктор ушел быстрыми, мелкими шагами. Егор закинул голову, закрыл глаза и замер, только пальцы его рук тихо шевелились. От белых стен маленькой комнаты веяло сухим холодом, тусклой печалью. В большое окно смотрели кудрявые вершины лип, в темной, пыльной листве ярко блестели желтые пятна - холодные прикосновения грядущей осени.
- Смерть подходит ко мне медленно… неохотно… - не двигаясь и не открывая глаз, заговорил Егор. - Ей, видимо, немного жаль меня - такой был уживчивый парень…
- Ты бы молчал, Егор Иванович! - просила мать, тихонько поглаживая его руку.
- Подожди, замолчу…