Наступилъ вечеръ. Зажглись огни. Спрашивали другъ Друга: "Что случилось? отчего суффетъ не раздаетъ денегъ?" А суффетъ жаловался начальникамъ на тяжелое положеніе Карѳагена, истощеннаго податями Риму.
Повременимъ Ганнонъ прерывалъ свою рѣчь: теръ себѣ тѣло алоэ или же пилъ изъ подносимой ему рабомъ серебряной чаши отваръ ласточкинаго пепла и вареной въ уксусѣ спаржи. Потомъ, утеревъ рота пурпуровой салфеткой, начиналъ снова разсказъ объ увеличившихся на все цѣнахъ, опустошенныхъ войною нивахъ, утраченныхъ ловляхъ пурпуровыхъ раковинъ и другихъ бѣдствіяхъ... Коснувшись современной, по случаю утраты Сициліи, дороговизны рабовъ, онъ добавилъ: "Не далѣе того, какъ вчера, я передалъ за одного банщика и четырехъ кухонныхъ слугъ столько денегъ, сколько хватило бы на покупку цѣлыхъ двухъ слоновъ!"
Развернувъ длинный папирусный свертокъ, онъ читалъ, сколько истрачено республикою на поправку храмовъ, мостовой, на постройку судовъ, на содержаніе коралловыхъ ловель, на увеличеніе казны сидеритовъ и на машины въ каптабрскихъ серебряныхъ рудникахъ.
Начальники поняли не болѣе воиновъ... Они, какъ и всѣ вообще наемники, умѣли только здороваться по-финикійски; что же касается карѳагенскихъ офицеровъ, служившихъ въ рядахъ наемниковъ переводчиками, то всѣ они, боясь мести со стороны варваровъ, скрылись; а Ганнонъ не догадался взять переводчиковъ съ собою, и вдобавокъ глухой голосъ его совершенно пропадалъ въ воздухѣ.
Затянутые въ свои желѣзные пояса, греки силились уловить смыслъ ганноновыхъ словъ. Покрытые шкурами обитатели горъ или съ недовѣріемъ смотрѣли на него, или же зѣвали, опершись на свои дубины. Галлы вовсе не слушали Ганнона, зубоскалили и наклоняли внизъ свои длинные волосы. Жители пустыни внимали, не двигаясь и закутавшись въ свои сѣрыя шерстяныя одежды. Отъ общей сумятицы, стража шаталась на лошадяхъ. Негры держали зажженыя сосновыя вѣтви. Толстый карѳагенянинъ разглагольствовалъ, помѣстившись на холмѣ.
При видѣ варваровъ, начинавшихъ выходить изъ терпѣнія и ругаться, Ганнонъ дѣлалъ разныя движенія руками; нѣкоторые хотѣли возстановить тишину, возвышали голоса и тѣмъ только усиливали гвалтъ.
Вдругъ какой-то тщедушный человѣкъ явился у ганнонова подножія, выхватилъ у глашатая трубу и, подавъ сигналъ, объявилъ на языкахъ греческомъ, латинскомъ, галльскомъ, ливійскомъ и балеарскомъ, что хочетъ говорить объ очень важномъ дѣлѣ.
-- Говори, говори! послышалось ему въ отвѣтъ.
Весь дрожа, Спендій, обращаясь, поочередно, ко всѣмъ національностямъ, сказалъ:
-- Вы слышали, какія страшныя угрозы говорилъ этотъ человѣкъ!