По толпу разжигало и другое, еще болѣе нетерпѣливое желаніе: въ этотъ же день была обѣщана смерть Мато.
Хотѣли содрать съ него живаго кожу, хотѣли налить въ его внутренности растопленнаго олова, осуждали на голодную смерть. Нѣкоторые предлагали привязать его къ дереву и помѣстить сзади него обезьяну, которая колотила бы камнемъ въ голову и такимъ образомъ отомстила бы за оскорбленіе богини Таниты. Наконецъ, были и такіе, которые совѣтовали продернуть въ тѣлѣ Мато пропитанныя масломъ свѣтильни и зажечь ихъ, посадивъ казнимаго на верблюда; радовались, представляя себѣ, какъ огромное животное станетъ блуждать по улицамъ, а на немъ будетъ метаться въ огнѣ Мато, представляя собою свѣтильникъ, колеблемый вѣтромъ.
Но развѣ можно было поручить исполненіе казни кому-нибудь одному, развѣ можно было лишить этого удовольствія остальныхъ?
Нѣтъ, народъ хотѣлъ, чтобъ и рука каждаго, и оружіе коснулись преступника, чтобъ весь Карѳагенъ, даже плиты его, даже самыя волны его залива, раздавили его, разорвали, уничтожили. По рѣшенію старшинъ, онъ долженъ былъ идти изъ темницы на площадь Камона безъ конвоя съ связанными назадъ руками. Запретили лишь бить его въ сердце, чтобы продлить его существованіе; запретили лишь колоть ему глаза, чтобъ могъ онъ до конца видѣть свои страданія... никто не смѣлъ бросать въ него чѣмъ либо: смѣли касаться его только тремя пальцами.
Народу предстояло увидѣть Мато не раньше вечера; но отъ нетерпѣнія ему постоянно чудилось его приближеніе, и онъ покидалъ улицы, стремился къ Акрополю, и, не встрѣтивъ желаемаго, съ ропотомъ возвращался назадъ; съ ранняго утра, все одни и тѣ же лица толкались на однихъ тѣхъ же мѣстахъ; только слышно было, какъ они обзывали другъ друга, издали показывая свои длинные ногти, нарочно для того отрощенные, чтобъ ими удобнѣе было терзать тѣло Мато. Другіе выражали свое волненіе тѣмъ, что то-и-дѣло передвигались съ мѣста на мѣсто; лица нѣкоторыхъ до того были блѣдны, что, казалось, приближался часъ собственной ихъ казни.
Вдругъ за Маппалами показались надъ головами вѣера, сдѣланные изъ перьевъ; Саламбо, въ сопровожденіи своей свиты, выходила изъ дворца. У всѣхъ вырвался изъ груди вздохъ удовольствія.
Шествіе медленно двигалось впередъ.
Сначала потянулись жрицы Патековъ, потомъ Эшмуна, Мелькарта и другіе; всѣ съ тѣми же знаками своего достоинства, и въ томъ самомъ порядкѣ, какъ во время жертвоприношенія. Далѣе шли, опустивъ голову на грудь, первосвященники Молоха, и народъ, какъ-бы въ угрызеніи совѣсти, отдалялся отъ нихъ; за то потомъ гордо выступали, съ лирами въ рукахъ, жрецы Таниты, сопровождаемые жрицами, одѣтыми въ прозрачныя одежды чернаго и желтаго цвѣта; жрицы кричали, какъ птицы, извивались, какъ эхидны, вертѣлись подъ звуки флейтъ, подражая движенію звѣздъ, и отъ воздушныхъ покрывалъ ихъ струились въ воздухѣ самые нѣжные ароматы. Женскій элементъ преобладалъ въ этотъ день, онъ все собою охватывалъ; душный воздухъ наполнился мистическою чувственностью; въ глубинѣ священныхъ рощъ уже зажигались факела; тамъ ночью должна была вспыхнуть страсть во всемъ своемъ разгарѣ.
По мѣрѣ того, какъ отдѣльныя группы шествія приближались, онѣ размѣщались на дворѣ храма, на наружныхъ его галлереяхъ и по обѣимъ сторонамъ двойной лѣстницы, шедшей вдоль стѣны и соединявшейся наверху. Между колоннъ выстраивались ряды бѣлыхъ одеждъ; все зданіе покрылось людьми, неподвижными, какъ каменныя статуи.
Явились и лица, завѣдывавшія сокровищами республики, и правители провинцій, и богачи. Толпа клокотала, она готова была вылиться изъ сосѣднихъ улицъ потокомъ лавы. Ее только и сдерживали гіеродулы ударами своихъ жезловъ. Между старшинъ, увѣнчанныхъ золотыми тіарами, на носилкахъ подъ пурпуровымъ балдахиномъ возвышалась Саламбо.