-- Вѣдь у тебя еще есть, говорилъ онъ: -- эти маленькіе рожки газели, на которые ты вѣшаешь свои ожерелья. Ты мнѣ ихъ подаришь? не правда ли! Они мнѣ нравятся.
Онъ говорилъ, какъ будто воина была окончена; радостный смѣхъ вырывался у него изъ груди; наемники, Гамилькаръ, всѣ препятствія -- все теперь исчезло. Лупа скользила между двумя облаками; они видѣли ее черезъ дверь шатра.
-- О, сколько ночей я провелъ, любуясь ею; она мнѣ казалась завѣсой, скрывающей твое лицо; воспоминаніе о тебѣ смѣшивалось съ зрѣлищемъ ея лучей...
И склонясь на ея грудь, онъ лилъ потоки слезъ.
"Такъ вотъ онъ", думала Саламбо: "тотъ страшный человѣкъ, котораго трепещетъ Карѳагенъ!"
Онъ задремалъ. Тогда, высвободя свою руку, она спустила одну ногу на землю и замѣтила, что ея цѣпочка порвалась.
Дѣвы знатныхъ семействъ были пріучаемы смотрѣть на эти узы, почти какъ на святыню, и Саламбо, краснѣя, обмотала вокругъ ногъ концы цѣпочки. Карѳагенъ, Мегара, ея дворецъ, ея комната, поля, по которымъ она ѣхала, толпились въ ея воспоминаніи. Но какая-то пропасть отдѣляла ее отъ нихъ, на безконечное разстояніе.
Гроза проходила; рѣдкія капли заставляли верхъ шатра колыхаться.
Мато, какъ въ опьяненіи, спалъ на боку, свѣся руку съ ложа. Его жемчужная повязка приподнялась и открыла его лобъ. Улыбка обнаружила его зубы. Они блестѣли, окаймленные черной бородой, и въ его полузакрытыхъ глазахъ свѣтилась покойная, нѣсколько надменная веселость.
Саламбо глядѣла на него не двигаясь, склона голову и скрестя руки.