-- Идемъ, сказалъ онъ:-- я вижу, что на этомъ свѣтѣ есть еще удовольствіе!
-- Да, перебилъ инспекторъ:-- но если ты будешь такъ продолжать, то не долго позабавишься. Но что у тебя на рукѣ?
-- Ничего, царапина; у этого подлеца такая твердая кожа, что мой ножикъ закрылся.
-- И закрывшись онъ обрѣзалъ тебѣ палецъ? сказалъ г. Віоленъ.
-- Начисто, г. инспекторъ, начисто, и Бернаръ показалъ свою правую руку, на которой не доставало одного сустава большаго пальца.
Потомъ, послѣ молчанія, произведеннаго этимъ зрѣлищемъ, приблизясь къ инспектору, онъ продолжалъ:
-- Богъ справедливъ, г. Віоленъ: это палецъ, которымъ я убилъ дядю.
-- Но, Бернаръ, надобно осмотрѣть рану.
-- Осмотрѣть! вотъ еще! еслибъ былъ вѣтеръ, она давно бы засохла. И съ этими словами Бернаръ, открывъ свой пожъ, раздѣлилъ пищу, слѣдующую собакамъ, такъ спокойно, какъ-будто бы съ нимъ ничего не случилось.
Въ слѣдующую охоту, онъ пришелъ уже не съ ножомъ, но съ кинжаломъ въ родѣ штыка, который сдѣлалъ при немъ его брать, оружейникъ въ Вильё-Коттрё, и который не могъ ни согнуться, ни сломаться, ни закрыться.