2 О какой сокурснице идет речь, неизвестно.

3 До середины августа 1876 г. Лурье была в Петербурге (см. предыдущее письмо). За границей на Рейне она могла быть, вероятно, со второй половины августа до середины сентября ("приехала несколько поздно").

4 Григорий Исаакович Богров (1825--1885) -- прозаик. В 1863 г. написал первую часть своего основного произведения -- полумемуарного романа-очерка "Записки еврея", который опубликовал Н. А. Некрасов (Отечественные записки. 1871 --1874; отд. изд.-- СПб., 1874; здесь имеется в виду отдельное издание). В "Записках" описывался мир еврейского населения за чертой оседлости, его нищета и невежество, традиционные обычаи и обряды. Выступал прочив дискриминации евреев в России (см.: Русские писатели: Биографический словарь. 1800--1917. М., 1989. Т. 1. С. 304). Достоевский нигде не упоминает о своем знакомстве с этим романом, и потому вряд ли просил Лурье снабдить его им. Вероятно, это была ее инициатива. См. также постскриптум к следующему письму и примеч. 4 к нему.

5 Исход "дела" -- предоставить работу сокурснице Лурье -- неизвестен. Однако не исключено, что среди прочих подобных просьб, о которых пишет Достоевский в Записной тетради 1876--1877 гг., имела место и просьба Лурье: "Письма: приищите работу, уроки. Если вы добрый человек" (24, 249, 380).

6 Ответ Достоевского на это письмо неизвестен.

3

13 февраля. 1877 г. Минск

Многоуважаемый Федор Михайлович!

Это я пишу под свежим впечатлением похоронного марша. Хоронили доктора Гинденбурга 84-х лет от роду. Как протестанта, его сначала отвезли в кирху, а уже затем на кладбище. Такого сочувствия, таких от души вырвавшихся слов, таких горячих слез я еще никогда не видела при похоронах, да и не часто это приходится видеть. Он умер в такой бедности, что не на что было хоронить его.

Уже 58 лет как он практикует в Минске и сколько добра он сделал за это время. Если б Вы знали, Федор Михайлович, что это был за человек! Он был доктор и акушер; его имя перейдет здесь в потомство, о нем уже сложились легенды, весь простой народ звал его отцом, любил, обожал и только с его смертью понял, что он потерял в этом человеке. Когда он еще стоял в гробу (в церкви), то не было ни одного человека, который бы не пошел поплакать о нем и, рыдая, целовать его ноги, в особенности бедные еврейки, которым он так много помогал, плакали и молились, чтоб он попал прямо в рай. Сегодня пришла бывшая наша кухарка, ужасно бедная женщина, и говорит, что при рождении последнего ребенка, он, видя, что ничего дома нет, дал 30 к<опеек>, чтоб сварить суп, а затем каждый день приходил и оставлял 20 к<опеек>, а видя, что она поправляется, прислал пару куропаток. Также будучи позван к одной страшно бедной родильнице (такие к нему и обращались), он, видя, что не во что принять ребенка, снял с себя верхнюю рубаху, платок свой (голова у него была повязана платком), разорвал и отдал.