На балконе оратор, все более и более увлекаясь, изливал на толпу свое вдохновение, от которого доносились лишь отдельные слова, подчеркиваемые по южному: "Моя душа... моя кровь... Нравственность... Религия,.. Отечество...", подхватываемые криками ура его слушателей, созданных до его образу и подобию, которых он воспроизводил в своих качествах и пороках, пылкий, подвижной юг, бурный точно море с многочисленными волнами, при чем он отражался в каждой ив них.
Послышалось последнее приветствие и затем, донесся медленно удалявшийся топот толпы... Руместан вошел в комнату, отирая свой лоб, и, опьяненный своим триумфом, разгоряченный этой неистощимой любовью целого народа, он подошел к жене и поцеловал ее в искреннем порыве. Он был бесконечно расположен к ней, нежен как в первый день, не чувствуя ни угрызений совести, ни досады на прошлое.
-- Ну!.. Что скажешь? Уж его-ли не приветствуют, господина твоего сына!
Стоя на коленях перед диваном, великий муж Апса играл с своим ребенком, ловил его маленькие пальчики, цепляющиеся за что попало, его маленькие ножки, болтающиеся в воздухе. Розали смотрела на него наморщивши лоб, стараясь определить эту противоречивую, неуловимую натуру. Потом она быстро спросила, точно найдя вдруг требуемое:
-- Нума, какую-то вашу местную пословицу упоминала на днях тетушка Порталь?. Радость на улице... Как дальше?.
-- Ах, да... Gau de carrier о, doulou d'oustan... Радость на улице, горе в доме.
-- Да именно, -- сказала она с глубоким вздохом.
И, тяжело отчеканивая слово за словом, точно роняя камни в пропасть, она медленно повторяла, вкладывая в нее стон своей жизни, эту пословицу, в которой обрисовывается и выражается целая раса:
-- Радость на улице, горе в доме...