Он задыхался от волнения. Какое жестокое поручение возложила на него Розали. Да, часто приходится платиться за свою репутацию спокойного и сильного человека: от вас требуют гораздо больше, чем от других. Он прибавил очень поспешно:
-- Портрет мадемуазель Лё-Кенуа.
-- Ах, вот оно что! Ее портрет... Я так и знала!.. Ну, еще бы!-- Она подчеркивала каждое слово прыжком дикой козы.-- Значит, вы думаете, что заставили нас приехать с того конца Франции, наобещали нам с три короба, когда мы ничего не просили, и затем так и прогнали, точно мы какие-то нагадившие повсюду собаки!.. Берите назад свои деньги, сударь... Будьте уверены, что мы не уедем... так вы им это и скажите!.. А портрета мы им тоже не возвратим... Я берегу его в моем мешке... Я никогда не расстаюсь с ним и стану показывать его всему Парижу, и то, что на нем написано, для того, чтобы все знали, что все эти Руместаны лгуны и обманщики...
У нее показалась пена на губах.
-- Мадемуазель Лё-Кенуа очень больна, -- сказал очень серьезно Межан.
-- Ай-ай!..
-- Она скоро уедет из Парижа и, вероятно, не вернется назад... живой.
Одиберта ничего не отвечала, но немая усмешка в ее глазах, непреклонное отрицание ее античного, низкого и упрямого лба под маленьким чепчиком мысом, достаточно ясно выражали твердый отказ. Межан почувствовал искушение броситься на нее, сорвать ситцевый мешок с ее пояса и убежать с ним. Тем не менее, он сдержался, попробовал еще, но напрасно, склонить ее, и наконец, сказал, весь дрожа, в свою очередь, от ярости:
-- Вы еще в этом раскаетесь, -- и вышел, к великому сожалению Вальмажура-отца.
-- Подумай, ангел мой... Уж навлечешь ты на нас какую-нибудь беду.