-- Барышня очень больна... Барыня никого не принимает.
Вот уже десятый раз в течение десяти дней Одиберта получала один и тот же ответ. Стоя неподвижно перед тяжелой, сводчатой дверью с молотком, какие встречаются теперь только под арками Королевской площади, и которая, захлопнувшись, казалось, запрещала ей навеки вход в дом Лё-Кенуа, она сказала:
-- Ну хорошо же... Я больше не приду... Они теперь сами меня позовут.
И она отправилась взволнованно назад, посреди оживления торгового квартала, где ломовики, нагруженные тюками, бочками, гибкими, звенящими полосами железа, перекрещивались с тачками, катившимися под ворота во дворы, где заколачивали упаковочные ящики. Но крестьянка не замечала этого адского гвалта, этого трудолюбивого дрожания почвы, заставлявшего трепетать до верху огромные многоэтажные дома; в ее злой голове происходило еще более шумное столкновение ее грубых мыслей, страшных толчков ее воли, которой осмелились противоречить. И она шла вперед, не чувствуя усталости, делая огромный переход от дома Лё-Кенуа к себе домой пешком, чтобы съэкономить на омнибусе.
Совсем недавно, после бурных странствований по различным квартирам, гостиницам и меблированным комнатам, откуда их всякий раз изгоняли из-за тамбурина, они, наконец, попали сюда, в глубь Монмартра, в новый дом, занятый для просушки по низким ценам смешанным сбродом погибших женщин, богемы, торговых агентов, целых семей авантюристов, подобных тем, которых можно видеть в морских портах торчащими бездеятельно на балконах гостиниц между приездами и отъездами, подстерегая наплыв толпы и вечно чего-то от него ожидая. Здесь подстерегают добычу. Квартирная плата была чересчур дорога для них, особенно теперь, когда увеселительное заведение, где выступал Вальмажур, обанкротилось и ему приходилось требовать судебным порядком уплаты денег за его немногие выступления. Но в этом свежевыкрашенном сарае, с вечно открытыми дверями для всевозможных неопределенных профессий жильцов, с ссорами и руганью, тамбурин никому не мешал. Но зато сам тамбуринер испортился. Рекламы, афиши, двухцветное трико и его красивые усы произвели опустошения посреди дам увеселительного заведения, менее чопорных, чем та жеманница. Он был знаком с актерами из Батиньоля, с певицами кафе-шантанов, и вся эта милая компания встречалась в одном кабаке на бульваре Рошешуар, именовавшемся "Половиком".
Этот "Половик", где время проводили в грязном бездельи, за картами, кружками пива, переливанием из пустого в порожнее, закулисными сплетнями о мелких театрах и любовных похождениях низменного свойства, был врагом, пугалом Одиберты, предлогом для таких порывов гнева, пред которыми мужчины покорно гнули спину, точно под тропическими грозами, проклиная потом за глаза своего деспота в зеленой юбке и говоря о нем таинственным или злобным тоном школьников или прислуги:
-- Что она сказала?.. Сколько она дала тебе?..
И быстро сговаривались, чтобы удрать, как только она отвернется.
Одиберта это знала, наблюдала за ними, всегда торопилась, когда выходила по делам, спеша вернуться; особенно торопилась она сегодня, так как ушла из дома с самого утра. Поднимаясь по лестнице, она приостановилась на минутку и, не слыша ни флейты, ни тамбурина, сказала:
-- Ах, он, мазурик... верно опять ушел в свой кабак...