Hума почувствовал, что краснеет. Теперь он уже своими толстыми пальцами приклеивал эти ресницы. Мамаша научила его этому.
-- Кому же, наконец, она принадлежит, эта дрянь?.. На днях в "Вестнике" упоминалось о каких-то высокопоставленных влиятельных лицах, о какой-то таинственной протекции...
-- Не знаю... Вероятно, Кадальяку.
Он отвернулся для того, чтобы скрыть свое смущение, и вдруг откинулся назад, в ужасе.
-- Что такое? -- спросила Розали, тоже перегнувшись через окно.
Огромная, яркая, пестрых, кричащих тонов, афиша, еще более выступавшая под серым, дождливым небом, являла взорам, на каждом удобном месте, на стенах или заборах, гигантского трубадура, окруженного каймой живых картин. Это было какое-то желтое, зеленое, синее пятно, с брошенной поперек его охрой тамбурина. Длинный забор, закрывавший постройки городской ратуши, перед которым проезжала теперь их карета, был весь испещрен этой грубой, бросавшейся в глаза рекламой, ошеломлявшей даже парижских зевак.
-- Мой палач! -- сказал Руместан с комичным отчаянием.
Но Розали мягко пожурила его.
-- Нет... твоя жертва... И если бы только одна! Но и другая обожглась о твой энтузиазм...
-- Кто же?