-- Прочитать те письма, которые в нем лежат...
-- Никогда, -- сказал я. -- Я ничего не знаю о вашей жизни, тогда как моя известна вам во всех ее подробностях.
-- О, Дани-Дан! (Это был день турка.) О, Дани-Дан, неужели вы можете ставить мне это в упрек? Разве вы не входите ко мне во всякое время? Разве вы не знаете всех, кто у меня бывает?..
...Говоря это самым ласковым, вкрадчивым голосом, она пыталась взять у меня ящичек.
-- Ну, хорошо, -- сказал я, -- раз вы так хотите, я позволю вам его открыть, но с одним условием...
-- С каким?
-- Вы скажете мне, где вы бываете ежедневно от восьми до десяти часов утра.
...Она побледнела и взглянула мне прямо в глаза.;. Я никогда еще не говорил с ней об этом, но не потому, что мне не хотелось этого знать. Эти таинственные утренние исчезновения интриговали и беспокоили меня так же, как и ее шрам, как Пачеко, как и вся ее странная жизнь. Мне хотелось это знать, и в то же время я боялся узнать... Я чувствовал, что под этим кроется какая-то грязная тайна, которая заставит меня обратиться в бегство... Но в этот день, как ты видишь, у меня хватило смелости спросить ее. По-видимому, это очень удивило ее. С минуту она колебалась, потом глухим голосом с усилием произнесла:
-- Отдайте мне ящичек, и вы всё узнаете.
И я отдал ей ящичек... Жак, это было мерзко, не правда ли?! Она открыла его, дрожа от радости, и принялась читать одно письмо за другим, -- их было около двадцати, -- медленно, вполголоса, не пропуская ни строчки. История этой любви, чистой и целомудренной, казалось, очень интересовала ее. Я уже рассказывал ей о ней, но по-своему, выдавая Черные глаза за молодую девушку из высшего общества, которую родители не соглашались выдать замуж за ничтожного плебея Даниэля Эйсета. Ты, конечно, узнаешь в этом мое глупое тщеславие?!