...В начале нашей связи эта женщина решила, что нашла во мне какое-то маленькое чудо, великого поэта мансард. И до чего же она меня изводила этой своей мансардой! Позже, когда ее кружок доказал ей, что я только бесталанный дурак, -- она оставила меня при себе за мою типичную голову. Нужно тебе, кстати, сказать, что тип моей головы изменялся в зависимости от посетителей "салона" Ирмы Борель. Один из ее художников, находивший, что у меня итальянский тип, заставил меня позировать для пиффераро [в Италии -- странствующие музыканты, играющие на свирели], другой -- для алжирского продавца фиалок; третий... но всего не припомнишь. Большею частью я позировал у нее, в ее квартире, и, чтобы угодить ей, оставался весь день в своем мишурном наряде и фигурировал в ее салоне рядом с какаду. Много часов провели мы таким образом -- я в костюме турка, с длинной трубкой во рту, на одном конце ее кушетки; она -- на другом ее конце, декламируя со своими резиновыми шариками во рту и прерывая по временам свою декламацию для того, чтобы сказать: "До чего у вас характерная голова, дорогой мой Дани-Дан!" Когда я бывал турком, она называла меня "Дани-Дан"; когда итальянцем -- "Даниэлло", но просто Даниэлем -- никогда... Между прочим, я буду иметь честь фигурировать в образе этих двух типов на предстоящей выставке картин. В каталоге будет стоять: "Молодой пиффераро" -- собственность госпожи Ирмы Борель. "Молодой феллах" -- собственность госпожи Ирмы Борель. И это буду я... Какой позор!
...Я должен прервать свое письмо, Жак. Пойду открою окно, чтобы подышать свежим воздухом. Я задыхаюсь. Я точно в тумане...
...Одиннадцать часов.
Свежий воздух благотворно подействовал на меня. Я буду продолжать письмо при открытом окне. Темно.
Идет дождь. Звонят колокола. Как печальна эта комната! Милая маленькая комната! Как я любил ее когда-то, и как тоскливо мне в ней сейчас. Это она мне ее испортила, -- она слишком часто бывала в ней. Ты понимаешь, -- я был у нее здесь под рукой, в одном с ней доме; ей это было удобно. Да, эта комната давно уже перестала быть рабочей комнатой...
...Был ли я дома или нет, она входила ко мне в любое время и рылась во всех моих вещах. Однажды вечером я застал ее шарящей в том ящике, в котором хранилось все самое для меня драгоценное в жизни: письма нашей матери, твои, Черных глаз... последние -- в том золоченом ящике, который ты хорошо знаешь. Когда я вошел в комнату, Ирма Борель держала этот ящичек в руках и собиралась открыть его. Я успел кинуться к ней и выхватить его из ее рук.
-- Что вы тут делаете?! -- вскричал я в негодовании...
...Она приняла свою самую трагическую позу.
-- Я не решилась тронуть писем вашей матери; но эти письма принадлежат мне, и я хочу их иметь... Отдайте мне этот ящичек!
-- Что вы хотите с ним делать?..