-- Милый доктор, -- говорю я ласково, -- не выдумывайте зря, чего не надо: дело тут не во мне, а просто таежное лето слишком коротко. Не успеешь оглянуться и опять снег. Вот смотрите: у вас на висках седые волосы.
У доктора глаза становятся влажными, и он смущенно бормочет:
-- Ну, ладно... Ладно... Выпьем...
И вот мы пьем с доктором полынную и закусываем маринованной ленской стерлядью.
Уже ночь, но светло, как днем. Наступила полоса этих непонятных золотых ночей. Как будто над тайгой кто-то колышет золотым пологом. День и ночь сливаются нераздельно. Часы показывают двенадцать, и не знаешь, что это: полдень или полночь. Звонкие хрустальные лучи мечет, как стрелы, щедрая рука.
Я выхожу от доктора пьяный от золотой ночи.
-- Боже мой! -- Думаю я, -- надо проехать около четырех тысяч верст, и только тогда увидишь железнодорожные рельсы. Я -- один в пустыне. Как радостно и жутко!
Все спит, как в золотой гробнице, но я не могу спать. Хочется упасть на эту немую, но чуткую землю, и вместе с ней молиться кому-то, кого-то просить о пощаде.
Ах, как я устал, как устал!
И вот я один в юрте перед ворохом писем и увядших цветов. Вот милый почерк. Мне чудится шорох за спиной: не здесь ли она?