Потом она стала расспрашивать, правда ли, что он писал такие злобные статьи?
-- Это не злоба. Это пафос. Мы белые и никогда не изменим тем, кто пал в борьбе с большевиками.
-- То есть как не изменим?
-- Вы ведь от Каляева не отрекались.
-- Но Россия выше всего.
-- Нет, кое что есть выше России, -- сказала я, когда поезд уже тронулся.
Меня охватило грустное чувство. Может быть, хорошо, что наше свидание длилось только час. Я рада, что видела Ек. П. Теперь я знаю, что она не переменилась, что по-прежнему она не способна ни на что дурное сознательно, но "живя в нужнике, ко многому принюхаешься". [...] В ней самой появилось спокойствие, она пополнела, отчего глаза уменьшились и стали менее красивы. Но лицо молодое. Работает в Кр. Кр. даром. Получает от Ал. М. [Горького. -- М. Г.] 100 рубл. на себя и 100 руб. на мать -- на это и живет. Скупо ей дает Ал. Мак. Голос у нее все такой же приятный. И флюиды от нее приятные, но все же было очень грустно.
Да, она еще сказала, стоя на платформе:
-- Я надеялась, что Ив. Ал. приедет с вами, я тогда скорее почувствовала бы его. Я его больше всех люблю, как писателя.
-- Он боялся вас скомпрометировать, а то бы приехал.