-- Теперь, сказалъ онъ, принимая спокойный видъ и переставъ закусывать свою нижнюю губу: -- теперь потрудитесь подать мой хлыстикъ: онъ лежитъ вонъ тамъ, подъ кустомъ.
Я отъискала и подала.
-- Благодарю васъ, миссъ гувернантка. Спѣшите теперь съ своимъ письмомъ и возвращайтесь домой какъ-можно-скорѣе.
Пришпоренный конь взвился на дыбы, махнулъ хвостомъ и поскакалъ; собака съ радостнымъ лаемъ помчалась по его слѣдамъ, и всѣ трое въ-минуту исчезли изъ моихъ глазъ.
Я подняла муфту и пошла своей дорогой, раздумывая о приключеніи, конечно, весьма-неважномъ и безъ всякихъ романическихъ обстановокъ; но происшествіе это, однакожъ, наложило печать рѣзкой перемѣны по-крайней-мѣрѣ на одинъ часъ моей однообразной жизни. Человѣкъ просилъ моей помощи, необходимой для него въ критическую минуту, и я оказала ему эту помощь. Пусть ничтоженъ этотъ фактъ самъ-по-себѣ и съ высшей точки зрѣнія; но все же онъ дѣйствительный фактъ, видоизмѣнившій на одно мгновеніе мое страдательное бытіе, которымъ столько я скучала. Новое лицо было теперь то же, что новая картина, введенная въ галерею моей памяти, и оно нисколько не походило на всѣ другія картины, хранившіяся тамъ: во-первыхъ, это было лицо мужчины; во-вторыхъ, лицо смуглое, суровое, выразительное. Еще я видѣла его своимъ умственнымъ взоромъ, когда пришла въ деревню и отдала письмо въ почтовую контору; я видѣла его и на возвратномъ пути домой, спускаясь съ высокихъ холмовъ. Подойдя къ большому камню, я пріостановилась на минуту, оглянулась кругомъ и прислушивалась въ смутной надеждѣ, что можетъ-быть опять копыта лошади зазвучатъ на безмолвной дорогѣ, и всадникъ въ чорномъ плащѣ, съ ньюфаундлендской собакой, явится передъ моимъ изумленнымъ взоромъ; но я видѣла только плакучую иву, освѣщенную блѣднымъ лучомъ мѣсяца,-- и слышала только слабое дуновеніе вѣтра, жужжавшаго между деревьями вокругъ Торнфильда. Взоръ мой, обращенный въ ту сторону, встрѣтился съ огнемъ, горѣвшимъ на окнѣ: это мнѣ напомнило поздній часъ ночи, и я ускорила свои шаги.
Я возвращалась неохотно и съ какимъ-то болѣзненнымъ замираніемъ сердца. Перешагнуть черезъ ворота Торнфильдскаго-Замка, значило -- опять воротиться къ однообразной жизни: пройдти безмолвный корридоръ, спуститься по темной лѣстницѣ, отъискать свою уединенную маленькую комнату, встрѣтиться потомъ съ доброй старушкой и провести длинный зимній вечеръ съ нею, и только съ нею, это значило -- окончательно загасить слабое впечатлѣніе, произведенное прогулкой, и опять опутать свои способности сѣтью однообразнаго и слишкомъ-спокойнаго бытія. Нѣтъ сомнѣнія, что эта жизнь, скромная и тихая, имѣла свои неоспоримыя преимущества; но теперь они потеряли для меня всякую цѣну. Сердце мое стремилось въ эту пору къ бурямъ кочевой, неизвѣстной жизни, сопряженной съ безчисленными опасностями; для меня нуженъ былъ горькій опытъ, способный заставить меня желать опять этого безмятежнаго спокойствія, среди котораго изнывалъ мой духъ. Представьте человѣка, просидѣвшаго неподвижно недѣли три "въ спокойныхъ вольтеровскихъ креслахъ": не естественно ли ему желать прогулки, чтобъ подышать чистымъ воздухомъ и привести въ правильный порядокъ задержанное кровообращеніе? Застой въ способностяхъ требовалъ сильнаго нравственнаго толчка, способнаго оживить дѣятельность моей духовной природы.
Я промедлила нѣсколько минутъ у воротъ; постояла на лужайкѣ; прошлась взадъ и впередъ по мостовой: ставни стеклянныхъ воротъ были закрыты, и я не могла разглядѣть, что дѣлалось внутри. Взоры моего тѣла и души насильственно отрывались отъ этого мрачнаго дома, раздѣленнаго, какъ мнѣ казалось, на многочисленные ряды запустѣлыхъ келлій и перегородокъ, и еще разъ хотѣлось мнѣ взглянуть на безпредѣльное небо, на этотъ голубой океанъ, гдѣ торжественно, не стѣсняемая облаками, плавала луна, которая теперь, выскользнувъ изъ-за холмовъ, какъ-будто прямо смотрѣла на меня съ высоты величественнаго горизонта. И опять я залюбовалась на это скромное свѣтило ночи, и на эти трепетно-мерцавшія звѣзды, переполнившія благоговѣйнымъ трепетомъ мою душу. Но... ничтожныя обстоятельства низводятъ насъ на землю: какъ-скоро въ, корридорѣ пробили часы, я отворотилась отъ луны и звѣздъ, отворила дверь и вошла.
Въ корридорѣ, сверхъ чаянія, было очень-свѣтло. Въ обыкновенное время онъ освѣщался висѣвшею на стѣнѣ бронзовою лампой; но теперь яркій свѣтъ задавалъ и ее и нижнія ступени дубовой лѣстницы. Это красное зарево распространялось изъ большой столовой, отворенной на обѣ половники дверей; огонь, пылавшій за экраномъ, озарялъ мраморный очагъ и мѣдныя проволоки рѣшетки, бросая въ то же время яркій отблескъ на пурпуровыя драпри и полированную мебель. При этомъ блескѣ я различила группу людей подлѣ камина и услышала смѣшанные веселые голоса, между которыми заливался перекатной трелью голосокъ Адели; но вдругъ дверь затворилась, и я не могла долѣе продолжать своихъ наблюденій.
Я поспѣшила въ комнату мистриссъ Ферфаксъ, гдѣ опять нашла яркій огонь, разведенный въ каминѣ; но за-то не было тутъ ни свѣчи, ни мистриссъ Ферфаксъ. Вмѣсто обыкновенныхъ предметовъ, я, съ пріятнымъ изумленіемъ, увидѣла на коврѣ передъ рѣшеткой большую пеструю нбюфаундленскую собаку, точь-въ-точь похожую на волшебнаго Гитраша, встрѣченнаго мною на перепутьи. Собака растянулась передъ каминомъ съ большимъ комфортомъ и смотрѣла на огонь. Нисколько не сомнѣваясь, что умный и расторопный песъ принадлежалъ моему незнакомцу, я вспомнила его кличку и, выступивъ впередъ, закричала: "Лоцманъ!" Собака весело вскочила на ноги и, подбѣжавъ ко мнѣ, принялась меня обнюхивать. Отвѣчая на мои ласки, она залаяла, завиляла хвостомъ, наконецъ, въ довершеніе эффекта, перекувыркнулась и растянулась у моихъ могъ. Это служило очевиднѣйшимъ признакомъ, что Лоцманъ угадалъ во мнѣ свою дорожную знакомку; но все это отнюдь не объясняло, какъ онъ очутился здѣсь, одинокій, въ комнатѣ мйетриссъ Ферфаксъ. Чтобъ объяснить это явленіе, я позвонила, и на мой призывъ прибѣжала Лія.
-- Откуда взялась эта собака?