-- О, нѣтъ! Я совсѣмъ не то, чѣмъ вы могли бы вообразить ученика Сократа, Платона, Аристотеля или Зенона.
Во здѣсь мистеръ Риверсъ, развивая, или, правильнѣе, затемняя свою мысль, пустился въ такія философическія и вмѣстѣ схоластическія тонкости, которыя рѣшительно превышаютъ понятія женщины, не имѣвшей счастія изъощрять свои мыслительныя силы изученіемъ постепеннаго хода теоретической и практической философіи всѣхъ временъ и народовъ. Одно только казалось мнѣ совершенно яснымъ, что почтенный викарій опять изволилъ нахлобучить привычную маску на свое лицо.
-- Вы объясняетесь какъ оракулъ, мистеръ Риверсъ, сказала я, когда онъ кончилъ свою хитрую и высокопарную рѣчь.
Онъ улыбнулся, махнулъ рукой и поспѣшилъ взять шляпу, лежавшую на столѣ подлѣ моей палитры. Еще разъ его взоръ обратился на портретъ.
-- Какъ она мила! воскликнулъ онъ, любуясь картиной.-- Не напрасно назвали ее Розой Міра. Rosa mundi. Да!
-- Что же? Написать ли для васъ другой экземпляръ?
-- Нѣтъ, благодарю.
Онъ бросилъ на картину листъ тонкой бумаги, на которую обыкновенно опиралась моя рука во время рисованья. Для меня было непостижимо, что могъ онъ вдругъ увидѣть на этомъ черномъ листѣ, оцѣпенившемъ его взоръ. Тщательно осмотрѣвъ всѣ углы загадочной бумаги, онъ бросилъ на меня невыразимо таинственный и, вмѣстѣ, такой молніеносный взглядъ, который повидимому долженъ былъ проникнуть до самыхъ сокровенныхъ изгибовъ моего сердца. Его губы раздвинулись, какъ-будто для произнесенія какой-то рѣчи: но онъ подавилъ въ себѣ желаніе говорить.
-- Что съ вами, мистеръ Риверсъ?
-- О, ничего; совсѣмъ ничего!