Онъ и она разошлись въ разныя стороны. Пробѣгая черезъ поле какъ воздушная нимфэ, она два раза останавливалась и смотрѣла на него: твёрдыми и быстрыми шагами шелъ онъ впередъ, и ни разу не оглядывался.
Это зрѣлище чужихъ страданій и жертвъ на нѣсколько времени отвлекло мои мысли отъ исключительной думы о своемъ положеніи. Діана Риверсъ назвала своего брата "неумолимымъ какъ смерть": она не преувеличила.
ГЛАВА V.
Я продолжала свои учебныя занятія терпѣливо, дѣятельно, добросовѣстно. Сначала было мнѣ очень-трудно. Прошло довольно времени, прежде-чѣмъ я научилась понимать своихъ ученицъ и вникать въ ихъ относительный характеръ. Пpи своемъ совершеннѣйшемъ невѣжествѣ и способностяхъ почти оцѣпенѣлыхъ, всѣ онѣ показались мнѣ необозримо и безнадежно-глупыми, и притомъ, съ перваго взгляда, глупыми совершенно въ равной степени, не различаясь ни-на-волосъ другъ отъ друга; но скоро, къ великому удовольствію, я должна была замѣтить свою ошибку. Оказалось, что здѣсь, какъ и вездѣ, была между дѣтьми огромнѣйшая разница, и чѣмъ ближе я знакомилась съ ними, тѣмъ яснѣе и раздѣльнѣе обрисовывались передо мной ихъ относительные характеры. Какъ-скоро перестали они удивляться моему языку, правиламъ и обращенію, я нашла, что всѣ эти неуклюжія крестьянки отличаются такими же свойствами, какія, въ одинаковой мѣрѣ, могутъ принадлежать и другимъ дѣтямъ. Нѣкоторыя были даже обязательны, предупредительны, любезны, и я съ удовольствіемъ открыла въ нихъ признаки природной вѣжливости, врожденнаго самоуваженія, такъ же какъ очевидные проблески превосходныхъ способностей, поразившихъ меня неожиданнымъ изумленіемъ. Послушныя и умныя дѣвочки сами находили удовольствіе въ исправномъ исполненіи своихъ обязанностей, держали себя опрятно, хорошо выучивали свои уроки, и даже обращеніе ихъ облагороживалось съ каждымъ днемъ. Быстрота ихъ успѣховъ, въ нѣкоторыхъ случаяхъ, была изумительна въ полномъ смыслѣ слова, и я считала себя въ правѣ гордиться такими ученицами: притомъ, лучшихъ изъ нихъ я полюбила отъ всей души, и онѣ въ свою очередь полюбили меня. Между моими ученицами были также дочери здѣшнихъ фермеровъ, дѣвушки почти совершенно взрослыя. Онѣ умѣли читать, писать и шить: я преподавала имъ первоначальныя основанія грамматики, географіи, ариѳметики, исторіи и окончательныя правила вышиванья. Нѣкоторыя обнаруживали рѣшительную склонность къ высшему образованію, и много пріятныхъ вечеровъ провела я даже въ ихъ собственныхъ домахъ. Родители дѣвушекъ -- фермеры и ихъ жены -- обременяли меня учтивостями, не знали гдѣ посадить и какъ угостить. Особеннымъ наслажденіемъ было для меня -- принимать эти чувства искренняго радушія и отвѣчать на нихъ взаимнымъ уваженіемъ: такая непривычная снисходительность приводила ихъ въ восторгъ, и могла приносить очевидную пользу, содѣйствуя къ возвышенію этихъ добрыхъ людей въ ихъ собственныхъ глазахъ, и побуждая ихъ сдѣлаться достойными уваженія высшихъ себя.
Скоро полюбили меня во всемъ околоткѣ. Куда бы я ни пошла, гдѣ бы ни появилась, вездѣ встрѣчали меня съ вѣжливымъ поклономъ и дружеской улыбкой. Жить среди общаго уваженія -- хотя бы то было уваженіе простолюдиновъ -- значитъ то же, что сидѣть на солнышкѣ въ прекрасную весеннюю погоду: чистыя и ясныя внутреннія чувства распускаются и цвѣтутъ подъ живительнымъ вліяніемъ его лучей. Въ этотъ періодъ жизни, мое сердце гораздо-чаще билось отъ избытка благодарности, чѣмъ изнывало отъ сокрушающей печали. Всѣ дни обыкновенію проводила я между своими ученицами, постоянно слѣдуя за постепеннымъ развитіемъ ихъ способностей; по-вечерамъ я рисовала или читала свои любимыя книги. И, однако жь, среди этого спокойнаго и полезнаго существованія, каждую ночь грезились мнѣ весьма-странные сны, гдѣ, среди безпокойныхъ сценъ, исполненныхъ приключеніями и романтическими похожденіями, я опять встрѣчалась съ мистеромъ Рочестеромъ въ какую-то рѣшительную минуту его жизни, и тогда съ новою силою пробуждалось во мнѣ непреодолимое желаніе слышать его голосъ, любоваться его взорами, прикасаться къ его рукѣ, любить его, быть любимой, и не разлучаться съ нимъ до смерти. Потомъ я просыпалась, припоминала свое дѣйствительное положеніе, вглядывалась въ окружающіе предметы и вставала съ своей постели, проникнутая судорожною дрожью: темная и спокойная ночь была свидѣтельницею моего отчаянія и бурныхъ порывовъ страсти. Поутру въ девять часовъ, когда открывалась школа, я приходила въ классную комнату и спокойно принималась за свои педагогическія занятія.
Розамунда Оливеръ, обѣщавшая навѣшать меня, сдержала свое слово. Ея визитъ въ школу обыкновенно устроивался въ-продолженіе ея утренней верховой ѣзды. Галопируя на своей маленькой лошадкѣ, она подъѣзжала къ воротамъ, сопровождаемая позади ливрейнымъ лакеемъ. Трудно что-нибудь вообразить очаровательнѣе появленія прелестной дѣвушки въ пурпуровомъ платьѣ, въ черной бархатной амазонской шляпѣ, граціозно-накинутой на длинные локоны, цаловавшіе ея розовыя щечки и волновавшіяся по ея плечамъ: въ такомъ костюмѣ миссъ Розамунда Оливеръ являлась въ сельской школѣ среди изумленныхъ и очарованныхъ крестьянокъ. Она обыкновенно выбирала часъ, когда мистеръ Риверсъ преподавалъ дѣтямъ свой ежедневный урокъ. Глазъ посѣтительницы, я была убѣждена, острой стрѣлой вонзался въ сердце молодаго законоучителя. Казалось, онъ угадывалъ инстинктомъ ея приближеніе, и какъ-скоро появлялась она въ дверяхъ, щеки его рдѣлись яркой краской, и неподвижно-мраморныя черты вдругъ измѣнялись неописаннымъ образомъ. Всѣ усилія его скрыть это волненіе были тщетны: огонь страсти насильственно сожигалъ его организмъ.
Дѣвушка, безъ-сомнѣнія, сознавала свое могущественное вліяніе, замѣтное даже для постороннихъ глазъ. Какъ-скоро она подходила къ его каѳедрѣ и бросала на него веселую, ободрительную улыбку, глаза его горѣли, рука дрожала, и было видно, что вся стойкость его пропадала по-крайней-мѣрѣ на нѣсколько минутъ. Онъ молчалъ, губы его не шевелились; но въ то же время взоръ его, грустный и рѣшительный, громко говорилъ:
-- Я люблю тебя, и знаю, что ты отдаешь мнѣ преимущество передъ всѣми. Нѣтъ для меня никакихъ причинъ сомнѣваться въ успѣхѣ: еслибъ предложилъ я свою руку, нѣтъ сомнѣнія, ты бы выслушала меня благосклонно. Но сердце мое уже давно положено на священный алтарь: огонь разведенъ вокругъ него, и скоро жертвоприношеніе должно совершиться.
И какъ огорченный ребенокъ, молодая дѣвушка надувала губки, облако задумчивости проносилось по ея челу: она поспѣшно отрывала отъ него свою руку и отворачивалась отъ его пасмурнаго взора. Когда она уходила такимъ-образомъ, Сен-Джонъ, безъ сомнѣнія, былъ бы готовъ пожертвовать цѣлымъ міромъ, чтобъ удержать ее при себѣ; но онъ не въ-силахъ былъ отказаться отъ своей задушевной мысли въ пользу земнаго блаженства, и элизіумъ любви для него не существовалъ. Притомъ, не могъ онъ удержать въ предѣлахъ одной исключительной страсти всѣ стремленія своей природы, и мысль -- прожить спокойно всю свою жизнь въ отдаленной деревнѣ, была для него невыносима. Поэтъ онъ былъ, мечтатель, жрецъ, скиталецъ и вмѣстѣ эгоистъ, жаждущій громкой славы: не деревня Мортонъ, не богатство фабриканта и даже не прелести идеальной красавицы могли удовлетворить необузданнымъ желаніямъ такого человѣка. О, какъ я постигала тебя, достопочтенный мистеръ Сен-Джонъ Риверсъ!..
Миссъ Оливеръ уже сдѣлала нѣсколько визитовъ въ мою хижину, и я совершенно изучила ея характеръ, что, впрочемъ, было очень не трудно: физіономія молодой дѣвушки была открытой книгой, доступной для всякаго сколько-нибудь проницательнаго наблюдателя. Она любила пококетничать, но въ груди ея билось чувствительное сердце; любила покапризничать, но не было въ ней ни малѣйшихъ признаковъ грубаго и обиднаго эгоизма. Она была немножко избалована, но далеко не совсѣмъ испорчена въ богатомъ дому; была она вспыльчива и вмѣстѣ великодушна; была тщеславна (какъ же не быть, когда зеркала безпрестанно напѣвали ей великолѣпные мадригалы въ честь ея красоты?) и въ то же время совершенно-чужда неестественнаго и чопорнаго жеманства. Она гордилась своимъ богатствомъ, и любила покровительствовать бѣднымъ. При веселомъ, живомъ и безпечномъ характерѣ, она имѣла умъ довольно-смѣтливый и проницательный. Словомъ, миссъ Розамунда Оливеръ была очаровательна даже въ глазахъ холодной наблюдательницы ея пола. При всемъ томъ, она не возбуждала къ себѣ слишкомъ-большаго участія -- по-крайней-мѣрѣ въ моемъ сердцѣ -- и я не видѣла въ ней ничего общаго съ характеромъ двухъ сестеръ мистера Сен-Джона. Я любила ее почти такъ же, какъ Адель, свою бывшую ученицу, съ тою разницею, что къ ребенку, котораго мы воспитываемъ, привязанность наша всегда бываетъ глубже и прочнѣе.