Дома, такъ же какъ на открытомъ воздухѣ, мы были совершенно довольны другъ другомъ: обѣ онѣ были гораздо образованнѣе и начитаннѣе меня; но я усердно продолжала идти по дорогѣ знанія и науки, гдѣ онѣ проходили прежде меня. Я съ жадностью читала книги изъ ихъ библіотеки, и для меня было величайшимъ удовольствіемъ разсуждать съ ними по-вечерамъ о предметѣ дневныхъ чтеній. Мысль вызывала мысль; мнѣніе встрѣчалось съ новымъ мнѣніемъ, и среди одушевленныхъ разговоровъ мы не видѣли, какъ проходило время.
Первое мѣсто въ нашемъ тройственномъ союзѣ и первая роль принадлежали Діанѣ. Эта дѣвица, въ физическомъ смыслѣ, превосходила меня во всѣхъ отношеніяхъ: она была прекрасна, здорова и сильна. Потокъ жизни и силы струился по всему ея организму, и я была изумлена ея необыкновенной пылкостью и быстротою движеній ея мысли. Я могла говорить довольно-бойко съ наступленіемъ вечерней поры; но какъ-скоро первые порывы живости проходили, я садилась обыкновенно на маленькой скамейкѣ у ногъ Діаны, облокачивалась головою на ея колѣни, и слушала внимательно обѣихъ сестеръ, когда онѣ вели свой одушевленный разговоръ. Діана между-прочимъ вызвалась учить меня нѣмецкому языку. Уроки ея были для меня однимъ изъ самыхъ пріятныхъ занятій: роль наставницы шла къ ней какъ-нельзя лучше; роль ученицы нравилась и прилична была мнѣ. Характеры наши сошлись, и слѣдствіемъ нашихъ общеніи была взаимная привязанность самаго нѣжнаго и прочнаго свойства. Когда молодыя дѣвицы открыли, что я умѣю рисовать, карандаши ихъ, и портфёли немедленно явились къ моимъ услугамъ. Въ этомъ только отношеніи я имѣла передъ ними нѣкоторое преимущество, и онѣ были очарованы моимъ искусствомъ. Мери сидѣла подлѣ меня по цѣлымъ часамъ, не спуская глазъ съ моей работы: скоро я стала давать ей уроки живописи, и нашла въ ней прилежную, послушную и понятливую ученицу. При этихъ занятіяхъ и взаимныхъ удовольствіяхъ, дни наши пролетали быстро, какъ, часы, и недѣли казались днями.
Что касается до мистера Сен-Джона, то, тѣсное дружество, возникшее естественнымъ образомъ и съ необыкновенной быстротою между мной и его сестрами, не могло простираться на него. Главнѣйшей причиной уже замѣченнаго разстоянія между нами было то, что онъ, сравнительно, весьма-рѣдко сидѣлъ дома: значительная часть его досуговъ была посвящена больнымъ и бѣднымъ въ разбросанномъ населеніи его многочисленныхъ прихожанъ.
Никакая погода не могла помѣшать мистеру Сен-Джону выходить изъ дома для исполненія его пасторскихъ обязанностей: въ дождь и бурю, въ ведро и ненастье, онъ регулярно каждый день, по окончаніи своихъ утреннихъ занятій, бралъ шляпу и, сопровождаемый Карло -- старой собакой своего отца -- отправлялся на миссію любви, или того, что считалъ онъ своимъ непремѣннымъ долгомъ. Случалось иной разъ, сестры уговаривали брата остаться дома въ слишкомъ-ненастную погоду: въ такомъ случаѣ онъ обыкновенно отвѣчалъ съ какою-то торжественной улыбкой:
-- Если порывъ вѣтра и дождевыя капли станутъ меня удерживать отъ исполненія этихъ легкихъ обязанностей, что за будущность ожидаетъ меня впереди на томъ высокомъ поприщѣ, гдѣ нѣтъ болѣе мѣста слабостямъ и человѣческому малодушію?
Діана и Мери отвѣчали обыкновенно вздохомъ на этотъ замысловатый вопросъ, и хранили глубокое молчаніе въ-продолженіе нѣсколькихъ минутъ.
Но кромѣ этихъ частыхъ отлучекъ, другая преграда лежала между нами и мистеромъ Сен-Джономъ: онъ былъ черезъ-чуръ серьёзенъ, угрюмъ, суровъ и погружался въ область самыхъ отвлеченныхъ мыслей. Ревностный въ исполненіи пасторскихъ трудовъ, безъукоризненно чистый въ своей жизни и привычкахъ, онъ, однакожъ, не наслаждался по-видимому тѣмъ внутреннимъ спокойствіемъ, которое должно быть естественною наградою всякаго практическаго философя и филантропа. Часто по-вечерамъ, сидя у окна, передъ своей конторкой и бумагами, онъ обыкновенно бросалъ перо или бумагу, облокачивался подбородкомъ на руку, и увлекался потокомъ Богъ-знаетъ какихъ размышленій -- безъсомнѣнія тревожныхъ и бурныхъ, потому-что при этомъ глаза его сверкали дикимъ блескомъ, лицо пылало, ноздри расширялись.
Природа для мистера Сен-Джона далеко не имѣла тѣхъ прелестей, какія находили въ ней его сестры. Разъ только въ моемъ присутствіи -- одинъ только разъ -- онъ отозвался съ нѣкоторымъ чувствомъ о дикой прелести холмовъ и о врожденной привязанности къ черной кровлѣ и посѣдѣлымъ стѣнамъ своего прародительскаго дома; но не было, однакожъ, замѣтно ни малѣйшаго удовольствія въ тонѣ и словахъ, которыми сопровождалось это чувство. Никогда онъ не выходилъ на эти поля сх единственной цѣлью полюбоваться поэтическими видами и предметами, очаровывающими зрѣніе; никогда не приходилъ въ восторгъ отъ дикихъ сценъ, поражавшихъ здѣсь на каждомъ шагу наблюдателя съ эстетическимъ вкусомъ.
Прошло довольно времени, прежде-чѣмъ я имѣла случай ближе познакомиться съ настроеніемъ его духа. Случай этотъ первый разъ представился въ мортонской церкви, гдѣ онъ, какъ пасторъ, произнесъ свою воскресную проповѣдь. Мнѣ бы хотѣлось разсказать содержаніе этой проповѣди; но она, къ-несчастью, давно испарилась изъ моей головы: я не могу даже передать вполнѣ впечатлѣніе, произведенное ею на меня.
Проповѣдь была произнесена съ величавымъ спокойствіемъ отъ начала до конца. Строгое благочестіе, изъученное и глубоко понятое, слышалось въ каждомъ звукѣ и во всѣхъ переливахъ голоса. Сердце слушателя трепетало, волновалось, и умъ приходилъ въ изумленіе отъ силы проповѣдника; тѣмъ не менѣе, однакожь, умъ оставался не убѣжденнымъ, сердце не умилялось. Суровымъ ученіемъ квакеровъ и кальвинистовъ былъ пропитанъ образъ мыслей достопочтеннаго Сен-Джона. Мнѣ сдѣлалось невыразимо грустно, когда проповѣдникъ окончилъ свою рѣчь, и я поняла, что краснорѣчіе его происходило изъ мутнаго источника, отравленнаго нетерпимостью, эгоизмомъ, совершеннѣйшимъ отсутствіемъ истинной любви къ ближнимъ. Я была убѣждена, что мистеръ Сен-Джонъ Риверсъ, несмотря на свою безъукоризнегшую жизнь и усердное исполненіе обязанностей, былъ самымъ-утонченнымъ эгоистомъ.