Пройда трясину, я увидѣла бѣлый слѣдъ на поверхности болотистаго грунта: то была тропинка, прямо проведенная къ огню, который теперь мелькалъ изъ-за группы деревъ, вѣроятно елокъ, какъ можно было судить въ темнотѣ по ихъ листьямъ и фигурамъ. Звѣзда моя померкла, когда подвинулась я ближе: между мной и ею остановился вѣроятно какой-нибудь предметъ. Я протянула руку, и ощупала грубые камни низкой стѣны, надъ которою возвышалось что-то въ родѣ палисадовъ. Я пошла ощупью впередъ, придерживаясь рукою за этотъ колючій заборъ. Бѣловатый предметъ опять появился передъ моими глазами: то была калитка, повернувшаяся на своихъ крючьяхъ, когда я дотронулась до нея. По обѣимъ ея сторонамъ стояли черные кусты, вѣроятно остролистника или тиса.
Когда прошла я ворота и миновала кустарникъ, передъ зрѣніемъ моимъ обрисовался силуэтъ дома, чернаго, низенькаго и довольно-длиннаго; но путеводный свѣтъ уже совсѣмъ исчезъ, и все покрылось едва проницаемымъ мракомъ. Не-уже-ли жильцы, на мою бѣду, легли спать? Должно-быть такъ. Отьискивая дверь, я обогнула уголъ дома, и съ радостью увидѣла опять привѣтный огонёкъ, выходившій теперь изъ маленькаго венеціанскаго окна, отстоявшаго отъ земли не болѣе какъ на одинъ футъ: оно казалось еще меньше отъ плюща или другаго какого-то растенія, листья котораго плотно примыкали къ этой части стѣны низенькаго домика. Отверстіе почти совсѣмъ закрывалось листьями и дотого представлялось узкимъ, что ставень или занавѣсъ были почти вовсе ненужны. Когда я нагнулась и немного пріотодвинула листья, закрывавшіе окна, передъ моими глазами явственно обозначились всѣ предметы во внутренности дома. Я увидѣла комнату съ песчанымъ, чисто выметеннымъ поломъ, посудный шкафъ орѣховаго дерева и въ немъ -- блестящія оловяннныя блюда и тарелки, расположенныя стройными рядами. Надъ каминомъ, гдѣ перегорали уголья торфа, висѣли стѣнные часы, и подлѣ стѣнъ стояло нѣсколько стульевъ. Свѣча, служившая для меня маякомъ, горѣла на столѣ, освѣщая пожилую женщину, вязавшую чулокъ: она была одѣта очень-опрятно, и костюмъ въ совершенствѣ гармонировалъ съ окружающими предметами.
Во всемъ этомъ не было однакожъ ничего особенно-замѣчательнаго, и я ограничилась только бѣглымъ взглядомъ. Болѣе интересная группа, сосредоточенная передъ каминомъ, обратила на себя мое исключительное вниманіе: то были двѣ граціозныя женщины, благородныя леди во всѣхъ возможныхъ отношеніяхъ. Одна изъ нимъ сидѣла на низенькихъ креслахъ, другая на скамейкѣ: обѣ были въ глубокомъ траурѣ изъ бомбазина и крепа, и этотъ черный костюмъ составлялъ превосходнѣйшій контрастъ съ ихъ лебедиными шеями и прекрасными лицами: у ногъ одной дѣвушки лежала старая охотничья собака; у другой, на колѣняхъ, пріютился черный котъ, мурлыкавшій свою вечернюю пѣсню.
Для такихъ жилицъ скромная деревенская кухня представлялась чрезвычайно-страннымъ мѣстомъ. Кто онѣ были? конечно, не дочери пожилой женщины, сидѣвшей за столомъ съ своимъ чулкомъ: та была похожа на простую крестьянку, грубую и необразованную, между-тѣмъ-какъ обѣ дѣвушки были чрезвычайно-нѣжны и, безъ всякаго сомнѣнія, знакомы съ обращеніемъ лучшихъ обществъ. Такихъ лицъ нигдѣ я не видала прежде, и, однакожъ, смотря теперь на нихъ, я припомнила что-то знакомое въ чертахъ ихъ физіономій. Прекрасными ихъ нельзя назвать: онѣ были для этого слишкомъ-блѣдны и черезъ-чуръ серьезны, особенно когда склонялись головами надъ книгой передъ ихъ глазами. Маленькій столикъ между ними поддерживалъ другую свѣчу и два большіе тома, къ которымъ онѣ часто обращались, сравнивая ихъ съ другою маленькою книжкой: я поняла, что онѣ пріискивали слова въ лексиконѣ для перевода. Вся эта сцена была безмолвна и тиха, какъ-будто фигуры представлялись тѣнями, а освѣщенная комната служила для нихъ картиной: я слышала хрустеніе пепла за рѣшоткой, бой стѣнныхъ часовъ и даже дробный стукъ вязальныхъ спичекъ въ рукахъ пожилой женщины. Звучный и пріятный голосокъ прервалъ наконецъ это странное молчаніе, и до ушей моихъ долетѣли слова:
-- Слушай, Діана:-- "Францъ и старикъ Даніель странствуютъ вмѣстѣ въ ночное время, и Францъ разсказываетъ сонъ, отъ котораго онъ пробудился въ ужасномъ страхѣ." -- Слушай, Діана.
Затѣмъ она прочитала тихимъ голосомъ изъ своей книжки нѣсколько фразъ, для меня совершенно непонятныхъ: то былъ незнакомый для меня языкъ -- не французскій и не латинскій. Былоли то по-гречески или по-нѣмецки, я не могла сказать.
-- Удивительно сильный языкъ, сказала дѣвушка, окончивъ чтеніе: -- я начинаю любить его больше-и-больше съ каждымъ днемъ.
Другая дѣвушка, слушавшая до-сихъ-поръ свою сестру, взяла книгу изъ ея рукъ и повторила прочитанную фразу. Впослѣдствіи я сама узнала и языкъ, и книгу; слѣдовательно, могу теперь привести здѣсь слова, казавшіяся для меня въ ту нору непостижимыми звуками безъ всякаго значенія и смысла:
-- "Da trat hervor Einer aazusehen wie die Sterneimocht." -- Хорошо, очень-хорошо! А вотъ дальше кажется выступаетъ могучій архангелъ, и эта фраза, по моему мнѣнію, стоитъ цѣлой сотни страницъ: -- "Ich wäge die Gedanken in der Schale meines Zornes und die Werke mit dem Gewichte meines Grimms." -- Прекрасно!
Опять наступило молчаніе.