Проходя улицей, я смотрѣла на окна и ворота, окружавшія меня съ обѣихъ сторонъ; но не находила ни малѣйшаго повода или предлога зайдти въ какой-нибудь домъ. Часа два бродила я вокругъ деревни безъ намѣренія и безъ цѣли, переходя съ одного мѣста на другое. Утомленная до крайняго изнеможенія и чувствуя непреодолимую потребность въ пищѣ, я повернула въ переулокъ и усѣлась подъ заборомъ; но черезъ нѣсколько минутъ принуждена была опять подняться на ноги, въ смутной надеждѣ отъискать какую-нибудь помощь. На концѣ переулка стоялъ небольшой, весьма-красивый и опрятный домикъ, окруженный садомъ: я остановилась передъ нимъ. Какое право имѣла я подойдти къ бѣлымъ дверямъ и прикоснуться къ молотку? Изъ-за какихъ выгодъ жители этого домика могли принять участіе въ неизвѣстной странницѣ или бродягѣ? Однакожъ я подошла и постучалась. Миловидная и опрятно одѣтая молодая женщина отворила дверь. Слабымъ, низкимъ и дрожащимъ голосомъ, какой только могъ выходить изъ надорванной'груди и безнадежнаго сердца, я спросила:

-- Не нужна ли вамъ служанка?

-- Нѣтъ, мы не держимъ служанокъ, отвѣчала молодая женщина.

-- Не можете ли сказать, гдѣ бы тутъ найдти мнѣ какое-нибудь занятіе или должность? Я чужая въ этомъ мѣстѣ и у меня нѣтъ знакомыхъ. Не могу ли я пріискать какой-нибудь работы?

Но къ-чему ей было думать обо мнѣ, или пріискивать для меня какое-нибудь мѣсто? Притомъ, мое положеніе было, безъ всякаго сомнѣнія, слишкомъ-сомнительнымъ въ ея глазахъ. Она покачала головой и ласково произнесла убійственный отвѣтъ:

-- Очень-жалѣю, что не могу помочь вамъ: обратитесь къ кому-нибудь другому.

Бѣлая дверь затворилась, замокъ хлопнулъ, и я осталась одна на крыльцѣ. Промедли она минутой больше, скажи еще два-три слова, и у меня, вѣроятно, достало бы духа попросить хлѣба; но теперь было поздно предложить и эту унизительную просьбу.

Что жъ мнѣ дѣлать? Возвращаться назадъ въ грязную деревню незачѣмъ: никто тамъ не поможетъ безпріютной странницѣ. Хорошо бы удалиться въ рощу подъ тѣнь густыхъ деревъ, гдѣ опять можно бы найдти даровой ночлегъ; но до рощи далеко, а я была слаба, немощна, больна и притомъ инстинктъ природы непреодолимо влекъ меня къ человѣческимъ жилищамъ, гдѣ, авось, не дадутъ мнѣ умереть голодной смертью. Уединеніе въ лѣсу не могло быть пріятнымъ уединеніемъ, когда голодный коршунъ безъ пощады начиналъ терзать мое бѣдное сердце.

Нѣсколько разъ подходила я къ домамъ, передвигаясь какъ тѣнь съ мѣста на мѣсто, и всегда отталкиваемая мыслью, что нѣтъ у меня никакого права ожидать или требовать помощи отъ незнакомыхъ людей. День между-тѣмъ склонялся къ вечеру, когда я продолжала такимъ-образомъ бродить какъ собака, потерявшая своего хозяина. Стыжусь сказать, но положеніе собаки, при подобныхъ обстоятельствахъ, представлялось мнѣ въ ту пору завиднымъ положеніемъ: ей стоило только постоять у любаго окна, повилять хвостомъ и, вѣроятно, всякой мальчишка бросилъ бы ей остатокъ своего обѣда, тогда-какъ тотъ же мальчишка не обратить никакого вниманія на умирающую женщину! Я была въ отчаяніи.

Пройдя небольшое поле за деревней, я увидѣла передъ собой церковный шпицъ, и туда направила свои шаги. Недалеко отъ кладбища, на церковномъ дворѣ, среди сада, стоялъ весьма-красивый домикъ, принадлежавшій, вѣроятно, сельскому священнику. Мнѣ пришло въ голову, что странники, заходя въ незнакомыя мѣста, обращаются иногда къ священнику, требуя отъ него покровительства и помощи. Священникъ прямо обязанъ, по-крайней-мѣрѣ совѣтомъ, помогать людямъ, отъискивающимъ для себя честное занятіе. Мнѣ казалось, что и я имѣю нѣкоторое право требовать совѣта. Итакъ, призвавъ на помощь свое мужество и послѣдній остатокъ физической силы, я пошла впередъ, и черезъ минуту постучалась въ кухонную дверь пасторскаго дома. На мой призывъ, явилась старуха, отворившая дверь.