ГЛАВА I.
Лѣтній вечеръ. Черезъ два дня послѣ моего путешествія, кондукторъ высадилъ меня въ мѣстечкѣ Уайткроссъ: дальше онъ не могъ везти меня за полученную плату, а въ карманѣ моемъ не было больше ни одного шиллинга. Дилижансъ теперь впереди, по-крайней-мѣрѣ на одну милю, и я сижу одна у большой дороги. Въ эту минуту приходитъ мнѣ въ голову, что я забыла свой узелокъ въ ящикѣ дилижанса: тамъ онъ лежитъ и тамъ долженъ лежать, сколько пріидется, не думая о своей хозяйкѣ, оставшейся безъ всякихъ средствъ къ существованію.
Уайткроссъ, или по-русски, Бѣлый-Крестъ, не городъ, не деревня и даже не хуторъ: это -- каменный столбъ на высокомъ холмѣ, поставленный тамъ, гдѣ встрѣчаются четыре: дороги, и выпачканный бѣлой краской, для-того, я полагаю, чтобъ ярче въ ночное время бросался въ глаза запоздалому путешественнику. Четыре огромныя руки, протянутыя отъ головы Бѣлаго-Креста и надписи, даютъ знать, кому слѣдуетъ, что ближайшій городъ отстоитъ отсюда на десять миль; самый отдаленный -- на двадцать. Имена этихъ городовъ мнѣ хорошо знакомы, и я догадываюсь, въ какую область занесла меня судьба; это долженъ быть одинъ изъ сѣверныхъ шировъ съ болотистыми равнинами, окаймленными съ одной стороны высокою горой. Такъ точно, я не ошибаюсь: болота окружаютъ меня со всѣхъ сторонъ, и я замѣчаю въ туманной дали волнующіяся вершины горъ. Здѣсь должно быть скудное народонаселеніе: я не вижу ни одного пѣшехода на всѣхъ этихъ дорогахъ, протянутыхъ къ востоку, западу, сѣверу и югу: лежатъ они одиноко въ безлюдномъ краю, прорѣзывая бѣлыми полосами огромныя болота, и дикій верескъ растетъ по всѣмъ ихъ сторонамъ. Очень-хорошо: мнѣ надобно избѣгать встрѣчи съ людьми.
Однако жь и сюда, на мою бѣду, можетъ забрести случайный странникъ; въ недоумѣніи онъ спроситъ, что я тутъ дѣлаю, зачѣмъ и для чего сижу одна у бѣлаго столба, не имѣя, очевидно, опредѣленнаго намѣренія и опредѣленной цѣли. Что мнѣ отвѣчать ему? Всякое мое слово будетъ казаться дикимъ, невѣроятнымъ и легко можетъ возбудитъ на мой счетъ не совсѣмъ благопріятныя заключенія незнакомца. Нѣтъ больше никакихъ связей между мною и людьми; никакія надежды не зовутъ меня въ человѣческое общество, и никто въ эту минуту не можетъ обратиться ко мнѣ съ ласковымъ словомъ или добрыми желаніями. Нѣтъ у меня родныхъ, кромѣ всеобщей матери-природы: ея объятій искать мнѣ должно и отъ нея требовать успокоенія въ этотъ роковой часъ моей жизни.
Я пошла впередъ, въ сторону отъ большой дороги, углубляясь въ густую траву. Въ глубокой лощинѣ, саженяхъ въ двадцати отъ Бѣлаго-Креста, лежалъ, невидимый никѣмъ, огромный гранитъ, заросшій чернымъ мхомъ: здѣсь я сѣла и облокотилась головой о выдавшійся кусокъ дикаго камня. Высокія закраины болота были около меня; гранитъ прикрывалъ мое тѣло; небо возвышалось надъ гранитомъ.
Но и тутъ не вдругъ я успокоилась: нѣсколько времени тревожилъ меня страхъ близкаго сосѣдства съ какимъ-нибудь животнымъ, и опасеніе быть застрѣленной или открытой въ этомъ мѣстѣ какимъ-нибудь браконьеромъ. При малѣйшемъ порывѣ вѣтра я вздрагивала и озиралась вокругъ, опасаясь увидѣть дикаго быка или вооруженнаго охотника. Убѣдившись, наконецъ, въ неосновательности своихъ опасеній и успокоенная глубокимъ молчаніемъ приближающейся ночи, я стала смотрѣть довѣрчивѣе на свое одинокое положеніе въ пустынномъ пріютѣ. До-сихъ-поръ я не мыслила: я только слушала, наблюдала, сторожила, боялась, вздрагивала. Первый разъ теперь, оторванная отъ мрачной дѣйствительности, я вступила въ безконечную область мысли.
Что мнѣ дѣлать? Куда идти?-- Несносные, неотвязные вопросы, на которые былъ только одинъ отвѣтъ холоднаго разсудка: "Нечего тебѣ дѣлать, Дженни Эйръ, и некуда идти. И, однако жь, усталыя твои ноги должны вымѣрять огромное пространство, прежде, чѣмъ ты достигнешь человѣческаго жилища. Станешь ты просить гостепріимства и получишь презрительный отказъ; будешь искать участія между-людьми и встрѣтишь отталкивающую холодность; разскажешь имъ свою повѣсть и никто тебѣ не повѣритъ. И зной, и жажда, и холодъ, и голодъ, ожидаютъ тебя впереди, безпріютная Дженни Эйръ!"
Я дотронулась до травы: она была суха и еще довольно-тепла послѣ палящихъ лучей лѣтняго солнца. Горизонтъ былъ чистъ и ясенъ: мои взоръ, обращенный къ небу, встрѣтился съ привѣтливою звѣздочкой, только-что показавшейся на безбрежномъ океанѣ. Роса начинала падать на землю, истомленную жаждой; но въ эту минуту не могло быть отъ нея вредныхъ испареній. Природа, казалось, была для меня благосклонна и добра: я, отверженная дѣвушка, готова была броситься въ ея объятія съ дѣтскою нѣжностью, забывъ на этотъ разъ эгоизмъ и холодное равнодушіе людей. На эту ночь, по-крайней-мѣрѣ, я буду гостьей природы: она любитъ меня, какъ нѣжную дочь, и готова дать мнѣ спокойный пріютъ безъ денегъ, и безъ платы. У меня былъ еще небольшой кусокъ хлѣба, оставшійся отъ булки, которую я, проѣздомъ черезъ городъ, купила за свой послѣдній пенни. Невдалекѣ отъ меня, въ густомъ верескѣ, выставлялись, наподобіе гагатовыхъ бисеринъ, ягоды спѣлой черники: я набрала горсть и начала ѣсть ихъ съ остаткомъ своей булки. Мой голодъ не могъ быть вполнѣ утоленъ этой постнической пищей, но все же силы мои подкрѣпились, и я чувствовала необыкновенную бодрость въ душѣ. Произнеся, въ-заключеніе трапезы, вечернюю молитву, я начала устроивать постель.
Трава, подлѣ гранита, была особенно-гусга, и мой ноги совсѣмъ потонули въ ней, когда я легла: высокій верескъ, по обѣимъ сторонамъ импровизированной постели, едва оставлялъ узкое пространство для вторженій ночнаго воздуха. Шаль, сложенная вдвое, послужила для меня одѣяломъ; пушистая трава замѣнила подушку. При такомъ помѣщеніи, мнѣ не было холодно, по-крайней-мѣрѣ при началѣ ночи.
Ночлегъ мой былъ бы вообще довольно-спокоенъ, еслибъ надорванное сердце не возмущало его. Среди безмолвія ночи, оно громко жаловалось на свои зіяющія раны и невыносимую боль; трепетало за мистера Рочестера и его судьбу, обливалось кровью при мысли о его грустномъ одиночествѣ, и стремилось къ нему съ невыразимою тоской, какъ птичка съ переломленными крыльями, готовая выбиться изъ послѣднихъ силъ, чтобъ достигнуть до вожделѣннаго предмета.