-- И да, и нѣтъ: во всякомъ случаѣ разсказъ мой долженъ быть оконченъ. Я воротился послѣдняго января въ Англію, въ самомъ мрачномъ расположеніи духа, вооруженный противъ всего человѣческаго и особенно женскаго рода: мнѣ казалось, что умная, добрая, любящая женщина была созданіемъ моего воображенія. Фантастическою мечтою безъ отношенія къ дѣйствительному міру.
"Былъ холодный зимній вечеръ, когда я подъѣзжалъ къ Торнфильдскому-Замку. Проклятое мѣсто! Я не ожидалъ здѣсь ни спокойствія, ни удовольствій. Въ лѣсной просѣкѣ, на камнѣ подлѣ дороги, я увидѣлъ маленькую фигуру, расположившуюся вѣроятно отдыхать послѣ своей прогулки. Я проѣхалъ мимо нея хладнокровно, безъ всякаго вниманія, и внутренній голосъ отнюдь не говорилъ мнѣ, что въ этой фигурѣ олицетворенъ мой будущій геній добра или зла. Этого не подозрѣвалъ я даже тогда, какъ послѣ внезапнаго паденія Мицраима, фигура подошла ко мнѣ и съ важностью предложила свою помощь. Слабое и нѣжное дитя показалось мнѣ залётной птичкой, предложившей вынести меня на своихъ крыльяхъ. Я былъ угрюмъ и сказалъ какую-то дерзость; но фигура, не двигаясь съ мѣста, остановилась передо мной съ весьма-страннымъ упрямствомъ, и начала говорить повелительнымъ тономъ, какъ-будто я былъ обязанъ ее слушаться безпрекословно. Помощь была нужна для меня, и притомъ, неизбѣжная помощь отъ ея маленькой руки.
Какъ-скоро я облокотился на ея хрупкое плечо, какое-то новое и, до той поры, неизвѣданное чувство прокралось въ мой организмъ. Таинственная незнакомка живетъ въ Торнфильдѣ, и скоро, послѣ своей прогулки, воротится домой: хорошо, что я услышалъ это изъ собственныхъ ея устъ, иначе мнѣ было бы грустно видѣть, какъ она исчезла изъ моихъ глазъ. Я слышалъ, Дженни, какъ ты воротилась домой въ тотъ вечеръ: безъ-сомнѣнія, тебѣ и въ голову не приходило, что я думалъ о тебѣ и наблюдалъ тебя. На другой день тоже, невидимый для твоихъ глазъ, я наблюдалъ тебя около часа въ ту пору, какъ ты играла съ Аделью въ галереѣ: тогда шелъ снѣгъ -- помню это какъ теперь -- и тебѣ невозможно было выйдти изъ дверей. Въ моемъ кабинетѣ дверь была немного пріотворена: я могъ видѣть и слышать. Адель старалась обратить твое вниманіе на внѣшніе предметы, но я былъ убѣжденъ, что мысль твоя кружилась въ фантастическомъ мірѣ, и ясно видѣлъ, что маленькая дѣвочка тебѣ надоѣдаетъ. Когда, наконецъ, она оставила тебя, я наблюдалъ съ особеннымъилюбопытствомъ, какъ ты погрузилась въ глубокую задумчивость, и начала медленными шагами ходить по галереѣ. По-временамъ, подходя къ окну, ты заглядывалась на густые хлопья снѣга, прислушивалась къ порывамъ вѣтра, и опять начинала ходить и мечтать. Мечты тѣхъ дней, сколько могъ я замѣтить, отнюдь не имѣли мрачнаго характера: глаза твои по-временамъ озарялись радужнымъ блескомъ, физіономія выражала одушевленіе и восторгъ, отнюдь не свойственный желчному, ипохондрическому расположенію духа: сладкія мечты юности рисовались на твоемъ челѣ, и надежда окриляла твои мысли. Голосъ мистриссъ Ферфаксъ, отдававшей какія-то приказанія служанкѣ, вывелъ тебя изъ этой заоблачной задумчивости, и заставилъ улыбнуться. О, какъ многозначительна была эта улыбка! Ея смыслъ, переведенный на живое слово, долженъ былъ заключать сентенціи такого рода: "Прекрасны всѣ эти мечты и грёзы, но не должна я забывать, что имъ осуществиться невозможно. Розовое небо и цвѣтущій эдемъ въ моей головѣ; но трудный путь, осыпанный терніями, ожидаетъ меня въ дѣйствительной жизни". Ты побѣжала внизъ къ мистриссъ Ферфаксъ за какими-то занятіями: кажется, вы сводили тамъ недѣльные счеты, или что-то въ этомъ родѣ. Мнѣ было очень-жаль. что я такъ скоро потерялъ тебя изъ вида.
"Съ нетерпѣніемъ ожидалъ я вечера, чтобъ имѣть возможность пригласить тебя въ свой кабинетъ. Твой характеръ, подозрѣвалъ я, долженъ быть совершенно-оригиналенъ въ своемъ родѣ: надлежало изучить его подробнѣе и глубже. Твой видъ, при входѣ въ мою комнату, выражалъ независимость и хитрость, странно противорѣчившую дѣтскимъ чертамъ твоего лица. Костюмъ на тебѣ былъ очень-странный, такъ же, впрочемъ, какъ теперь. Я заставилъ тебя говорить, и съ перваго раза опять былъ пораженъ весьма-странными контрастами. Твое обращеніе, во всѣхъ пунктахъ, подчинялось строгимъ правиламъ, вѣроятно изобрѣтеннымъ вашей школой: взоръ твой часто обнаруживалъ недовѣрчивость къ самой-себѣ, и вступая въ разговоръ, ты употребляла, по-видимому, наистрашнѣйшія усилія, чтобъ не сдѣлать какой-нибудь граматической ошибки. Однимъ-словомъ, ты показалась мнѣ институткой съ ногъ до головы, и я видѣлъ, что ты не имѣла ни малѣйшаго понятія о жизни. И, однакожь, вслушиваясь въ заданный вопросъ, ты обращала на своего собесѣдника смѣлый и вмѣстѣ, пытливый взглядъ, обличавшій врожденную проницательность и привычку мысли: твои отвѣты были круглы, закончены и, главное, хорошо выработаны въ горнилѣ размышленія. Выходило по всѣмъ соображеніямъ, что ты скоро привыкнешь ко мнѣ, и я былъ убѣжденъ, что ты-сама невольно должна была чувствовать нѣкоторую симпатію между собою и суровымъ владѣльцемъ Торнфильдскаго-Замка, потому-что нельзя было безъ удивленія видѣть, какъ быстро, въ моемъ присутствіи, распространялось чувство удовольствія и совершеннѣйшаго спокойствія на твоемъ лицѣ. Мои дерзкія выходки не изумили тебя, не разстроили, не испугали: тебѣ, казалось, было забавно смотрѣть на грубаго чудака, и, по-временамъ, ты улыбалась съ такою наивною граціею, которой описать я не умѣю. Я, въ свою очередь, былъ совершенно-доволенъ результатомъ своихъ наблюденій: мнѣ нравилось все, что я видѣлъ, и хотѣлъ видѣть еще больше. При-всемъ-томъ, долго я держалъ тебя въ почтительномъ отдаленіи, и рѣдко позволялъ себѣ искать твоего общества. Я былъ эпикуреецъ въ интеллектуальномъ смыслѣ слова, и желалъ продолжить наслажденіе, постоянно упрочивать свое новое знакомство. Притомъ, нѣсколько времени безпокоила меня мысль, что цвѣтокъ скоро можетъ завянуть и лишиться своей первоначальной свѣжести, если слишкомъ-рано оторвать его отъ корня. Въ ту пору я не зналъ, что этотъ цвѣтокъ имѣлъ всѣ свойства драгоцѣннаго камня, неподверженнаго быстрымъ измѣненіямъ отъ случайныхъ и временныхъ причинъ. Къ-тому жь, я желалъ видѣть, станешь ли ты-сама искать меня, если я буду тебя избѣгать; но ты почти безвыходно была въ классной комнатѣ съ Аделью, за книгами и карандашомъ: при случайныхъ встрѣчахъ, ты спѣшила мимо, едва показывая видъ, что знаешь меня. Въ тѣ дни, милый другъ мой, ты обыкновенно была задумчива и мечтательна: не было на твоей физіономіи выраженія положительной печали, но не было и той беззаботной игривости, которою сопровождаются цвѣтущія надежды юношескаго возраста. Я не зналъ, что ты думала обо мнѣ, и даже не могъ навѣрное рѣшить, былъ ли я предметомъ твоихъ размышленій: чтобъ разгадать эту загадку, я опять началъ призывать тебя по-вечерамъ. Было что-то радостное въ твоемъ взорѣ, когда ты вступала въ разговоръ, и я увидѣлъ, что у тебя -- общительное сердце, хотя постоянное затворничество и скука одинокой жизни налагали печать меланхоліи на твое лицо. Я далъ себѣ слово быть ласковымъ и добрымъ въ-отношеніи къ тебѣ; такое обращеніе развязало твой языкъ, и я съ удовольствіемъ замѣтилъ, какъ ты любила произносить мое имя. Въ эту пору, Дженни, я началъ чаще-и-чаще устроивать съ тобою случайныя встрѣчи: любопытно было видѣть твою застѣнчивость, робкіе взоры, нерѣшительныя движенія. Напрасно ты старалась разгадать, въ чемъ будетъ состоять мой капризъ: буду ли я играть роль суроваго джентльмена, или ты увидишь во мнѣ добраго, благосклоннаго пріятеля; впрочемъ, первая роль время-отъ-времени становилась затруднительнѣе, и, наконецъ, я бросилъ ее совершенно. Сколько разъ готовъ былъ я прижать тебя къ своему сердцу, когда, при встрѣчѣ со мной, твои щеки пылали яркимъ румянцемъ, и когда...
-- О, не говорите больше объ этихъ дняхъ! милостивый государь, прервала я, украдкой отирая свои слезы:-- его языкъ былъ для меня истинною пыткой: я уже обдумала свой образъ дѣйствія, и теперь боялась, что всѣ эти воспоминанія могутъ поколебать мою рѣшимость.
-- Нѣтъ, Дженни, возразилъ онъ: -- зачѣмъ отказываться отъ возобновленія прошедшихъ сценъ, какъ-скоро настоящее и будущее представляются въ такомъ привлекательномъ видѣ?
Я затрепетала всѣми членами при этомъ безумномъ, предположеніи.
-- Теперь ты видишь настоящій ходъ дѣла, продолжалъ мистеръ Рочестеръ:-- не такъ ли? Послѣ безумной и бурной юности, проведенной въ несбыточныхъ мечтахъ или въ скучномъ одиночествѣ, я первый разъ нашелъ особу, которую полюбилъ всѣмъ своимъ сердцемъ, нашелъ тебя, Дженни. Ты моя первая истинная любовь, лучшая и благороднѣйшая половина меня-самого, мой добрый ангелъ, и душа моя связана съ тобою неразрывными нравственными узами. Пылкая и торжественная страсть загорѣлась въ моемъ сердцѣ, и я глубоко убѣжденъ, что есть въ нашихъ организмахъ общія, родственныя черты, при которыхъ мы можемъ слиться въ одно существо. Вотъ почему, Дженни, я рѣшился просить твоей руки. Говорить, что у меня уже есть жена, значитъ издѣваться надо мной безъ всякой пощады: ты знаешь, что судьба моя насильственно была связана съ отвратительнымъ и гнуснымъ демономъ. Конечно, я поступилъ очень-дурно, Дженни, что вздумалъ обманывать тебя, по я боялся желѣзной настойчивости и упрямства, тѣсно соединеннаго съ твоимъ характеромъ. Мнѣ хотѣлось напередъ обезпечить твое соединеніе со мной, прежде-чѣмъ ты вполнѣ узнаешь исторію моей жизни. Теперь я вижу, что это было неблагородно, низко съ моей стороны: мнѣ слѣдовало напередъ обратиться къ твоему великодушію, разсказать откровенно всѣ подробности своей жизни, изобразить передъ тобою голодъ и жажду высшаго, достойнѣйшаго бытія, и показать -- не рѣшимость -- это слово слишкомъ-слабо для выраженія моей мысли, но непреодолимое влеченіе любить пламенно и нѣжно, какъ-скоро самъ буду удостоенъ такой любви. Тогда, но не прежде, я долженъ былъ предложить тебѣ свою руку и сердце, и взамѣнъ потребовать твоей любви. Но, что сдѣлано, того не передѣлаешь: Дженни, будетъ ли теперь твоя рука принадлежать мнѣ?
Пауза.
-- Отчего ты молчишь, Дженни?