"Европейскій вѣтеръ еще продолжалъ шептаться съ освѣженными листьями, и волны Атлантики еще вздымались въ своемъ торжественномъ величіи. Мое сердце, изсушенное и долго томимое съѣдучею тоскою, постепенно начало оживляться, и я чувствовалъ, какъ нервы мало-по-малу настроивались на свой нормальный тонъ. Надежда воскресла, и возрожденіе къ лучшему бытію оказалось возможнымъ. Изъ-подъ цвѣточной арки, въ углубленіи моего сада, я любовался на голубое море, и мысль моя неслась за океанъ, къ Старому-Свѣту. Перспектива новаго существованія становилась яснѣе и яснѣе для моего умственнаго взора:
-- "Воротись въ Европу, Эдуардъ Рочестеръ, сказала Надежда; -- тамъ не знаютъ, чѣмъ осквернилъ ты свое имя, и какое гнусное бремя взвалилъ ты на свою шею. Бѣшеную креолку, дѣлать нечего, возьмешь ты съ собою въ Англію, отвезешь ее въ Торнфильдъ, и потомъ беззаботно можешь путешествовать по всѣмъ европейскимъ странамъ, вступая въ дружескія связи, съ кѣмъ и какъ угодно. Эта женщина, злоупотреблявшая твоимъ долготерпѣніемъ, осквернившая твою честь, отравившая всю твою молодость, не можетъ и не должна быть твоей женой. Пусть будетъ она окружена заботливостью и попеченіями, необходимыми въ теперешнемъ ея состояніи, и ты сдѣлаешь все, чего требуютъ отъ тебя человѣколюбіе и совѣсть. Связь ея съ тобою должна быть предана вѣчному забвенію, и пусть ни одна душа въ Старомъ-Свѣтѣ не подозрѣваетъ этого позорнаго брака. Приставь къ ней безопасный и бдительный надзоръ, устрой такъ, чтобы она ни въ чемъ не имѣла нужды, и потомъ оставь ее однажды навсегда."
"И я началъ дѣйствовать сообразно съ этимъ планомъ. Мой отецъ и братъ, къ-счастью, не объявили объ этомъ бракѣ своимъ знакомымъ, потому-что я просилъ хранить его въ глубокой тайнѣ даже въ первомъ письмѣ, отосланномъ еще до истеченія медоваго мѣсяца, такъ-какъ я уже начиналъ извѣдывать горькимъ опытомъ печальныя послѣдствія этой связи. Вскорѣ послѣ-того, пороки моей креолки, избранной для меня моимъ собственнымъ отцомъ, обнаружилось въ такихъ гигантскихъ размѣрахъ, что старикъ отказался признать ее своею дочерью: скрывать отъ англійскаго общества этотъ ненавистный бракъ сдѣлалось для него столько же необходимымъ, какъ и для меня.
"Итакъ, я поѣхалъ въ Англію, и, легко вообразить, каково было мое путешествіе на кораблѣ съ этой чудовищной тварью. Я былъ радъ, когда наконецъ привезъ ее въ Торнфильдъ и помѣстилъ въ комнатѣ третьяго этажа, которая вотъ уже десять лѣтъ продолжаетъ быть берлогой дикаго звѣря. Съискать для нея надзирательницу было не легко: надлежало для этого выбрать женщину, столько же смѣтливую и расторопную, сколько скромную и молчаливую, потому-что неистовыя выходки бѣшеной бабы могли неминуемо привести въ извѣстность мою тайну: къ-тому же иной-разъ она приходитъ въ себя, и въ эти минуты проясненія мозга, она обыкновенно говоритъ о своихъ отношеніяхъ ко мнѣ. Наконецъ, послѣ продолжительныхъ хлопотъ, выборъ мой палъ на Грацію Пуль. Она и лекарь Картеръ -- тотъ самый, что перевязывалъ раны изгрызеннаго Месона -- единственныя существа, которыхъ я сдѣлалъ повѣренными своей тайны. Мистриссъ Ферфаксъ вѣроятно подозрѣваетъ что-нибудь; но ей не можетъ быть извѣстна сущность самого дѣла. Грація вообще оказалась довольно-сносною надзирательницею, хотя водится за ней несчастная слабость, отчасти свойственная ея трудному ремеслу, и отъ которой она никакъ не можетъ освободиться: отъ этой слабости уже нѣсколько разъ происходили печальныя послѣдствія. Бѣшеная удивительно-хитра, и умѣла всегда пользоваться оплошностью своей надзирательницы: однажды, завладѣвъ ножомъ, она накинулась на своего брата, и два раза ночью выходила изъ своей комнаты, которую отпирала украденнымъ ключомъ. Въ первомъ изъ этихъ случаевъ она задумала сжечь меня въ постели, во второмъ -- она забралась въ твою комнату. Нельзя не благодарить судьбу, что неистовство ея ограничилось въ эту пору только свадебнымъ покрываломъ, которое вѣроятно смутно ей напомнило ея собственныя приготовленія къ свадьбѣ: но мнѣ страшно подумать, что могло бы, при другихъ обстоятельствахъ, выйдти изъ этого адскаго визита. Когда воображаю, какъ она сегодня поутру вцѣпилась въ мое горло, и съ какимъ остервенѣніемъ бросала на тебя свои кровавые глаза...
-- Что же вы начали дѣлать, сэръ, спросила я, воспользовавшись его паузой:-- когда заключили ее въ Торнфильдскомъ-Замкѣ? Куда вы поѣхали?
-- Что я началъ дѣлать, Дженни? Я превратился въ блудящій огонь. Куда я поѣхалъ? Я послѣдовалъ примѣру древнихъ рыцарей печальнаго образа и отправился, куда глаза глядятъ. Я искрестилъ вдоль и поперегъ европейскій материкъ, отъискивая умную и добрую женщину, достойную моей любви, и которая могла бы замѣнить мнѣ фурію Торнфильдскаго-Замка.
-- Но вы не могли жениться, сэръ.
-- Первоначальнымъ моимъ намѣреніемъ было -- не обманывать такъ, какъ въ-послѣдствіи я вздумалъ обмануть тебя. Я хотѣлъ разсказать чистосердечно исторію своей женитьбы и потомъ открыто сдѣлать свои предложенія: по всѣмъ моимъ соображеніямъ, я могу любить кого хочу, и даже имѣю право быть любимымъ; я не сомнѣвался, что найду женщину, которая пойметъ меня, и согласится раздѣлить со мной судьбу мою.
-- Дальше что, сэръ?
-- Твои разспросы, Дженни, всегда заставляютъ меня улыбаться. Ты открываешь глаза, какъ хищная птица, и дѣлаешь по-временамъ безпокойныя движенія, какъ-будто словесные отвѣты не годятся для тебя, и ты вдругъ желала бы проникнуть въ сокровенные изгибы мысли. Но прежде-чѣмъ я стану продолжать, скажи мнѣ: что ты разумѣешь подъ своимъ -- "Дальше что?" Эта маленькая фраза довольно-часто вертится у тебя на языкѣ, и мнѣ хотѣлось бы теперь узнать ея подлинный смыслъ.