-- Да, не близко, и когда вы заѣдете въ Биттернуттъ, при Коннотѣ, что въ Ирландіи, я уже никогда не увижу васъ, Дженни: это, въ нравственномъ смыслѣ, не подлежитъ никакому сомнѣнію, потому-что мнѣ не предвидится никакой надобности путешествовать по Ирландіи. Мы были друзьями, Дженни: не такъ ли?
-- Да, сэръ.
-- Какъ-скоро добрые пріятели приготовляются къ продолжительной, или, быть-можетъ, вѣчной разлукѣ, имъ пріятно проводить остальное время другъ подлѣ друга. Поэтому и намъ съ вами, Дженни, не мѣшаетъ здѣсь побесѣдовать о вашемъ путешествіи, покамѣстъ эти звѣзды вступятъ въ свою лучезарную жизнь на высокомъ небѣ. Вотъ каштановое дерево, и подъ нимъ довольно уютная скамейка: сядемте здѣсь въ первый и послѣдній разъ передъ нашей разлукой.
Онъ сѣлъ и заставилъ сѣсть меня.
-- Далекій путь, Дженни, нечего сказать! Признаюсь, мнѣ очень жаль проводить насъ въ Ирландію; но что же дѣлать, когда нѣтъ подъ руками никакихъ другихъ средствъ? Какъ вы думаете, Дженни: между нами ничего нѣтъ общаго?
Я не отвѣчала ничего, потому-что мое сердце было слишкомъ-полно.
-- Мнѣ съ своей стороны кажется, продолжалъ онъ: -- что я имѣю странное влеченіе къ вамъ... особенно, когда вы сидите подлѣ меня, какъ теперь. Есть подъ моими лѣвыми ребрами какая-то непостижимая струна, тѣсно связанная и перепутанная съ такою же струною въ вашемъ миніатюрномъ организмѣ, и я почти увѣренъ, обѣ онѣ настроены на одинъ и тотъ же тонъ. Между-тѣмъ, если это бурное море и двѣсти миль сухопутной дороги положатъ между нами неизмѣримую преграду, я чувствую, что эта струна разорвется въ моей груди и произведетъ въ ней глубокую, неизлечимую рану. Вы, разумѣется -- совсѣмъ другое дѣло, Дженни: вы забудете меня.
-- О нѣтъ, сэръ, это невозможно! Никогда, никогда я не забуду васъ, вы знаете...
Рыданіе заглушило мой голосъ, и я не могла продолжать.
-- Дженни, слышите ли вы эту соловьиную пѣсню въ сосѣдней рощѣ? Давайте слушать!