Этимъ и кончилась откровенная бесѣда двухъ сестеръ. Жорджина вынула свой карманный платокъ, и около часа протирала свои заплаканные глаза; Элиза сидѣла спокойно, холодно, безстрастію, продолжая свою работу съ обыкновеннымъ усердіемъ и ревностью.
Истинныя, великодушныя и благородныя чувства немногимъ достаются въ удѣлъ, но здѣсь, передъ моими глазами, были двѣ человѣческія натуры, служившія олицетвореніемъ двухъ противоположныхъ крайностей: одна воплощала въ себѣ испорченное сердце, необузданное разсудкомъ: другая -- сухой разсудокъ безъ участія сердца. Предоставляется рѣшить глубокомысленнымъ психологамъ, какая крайность предпочтительнѣе; но, по моему мнѣнію, сухой и холодный умъ, не смягченный живительнымъ вліяніемъ сердца -- самое непріятное явленіе въ мірѣ.
Былъ мокрый и холодный вечеръ. Жорджина заснула на софѣ за какимъ-то романомъ; Элиза отправилась къ вечернѣ въ новую церковь: она, должно замѣтить, была чрезвычайно-усердна въ исполненіи всѣхъ обрядовъ богослуженія; никакая погода -- дождь, холодъ, буря, грязь -- ничто не могло удержать ее дома, какъ-скоро наступала пора идти къ обѣднѣ или вечернѣ. По всѣмъ воскресеньямъ и праздникамъ, она три раза въ день первою являлась въ храмъ Божій и уходила послѣ всѣхъ.
Я рѣшилась пойдти наверхъ и посмотрѣть, что дѣлается съ больною женщиной, которую оставляли почти безъ всякаго присмотра. Даже служанки почти не обращали вниманія на свою госпожу; наемная сидѣлка, предоставленная собственному произволу, засыпала въ другой комнатѣ при всякомъ удобномъ случаѣ. Бесси была вѣрна, но ей надлежало также заботиться о собственной семьѣ, и она не могла слишкомъ-часто приходить въ господскій домъ. Я не нашла ни одной души въ комнатѣ больной: сидѣлки не было уже давно, и мистриссъ Ридъ лежала на своей постели, погруженная въ свою обычную летаргію; ея блѣдное лицо потонуло въ подушкахъ; огонь между-тѣмъ почти совсѣмъ догорѣлъ за каминной рѣшоткой. Я подложила новыхъ углей, поправила простыню и одѣяло, и взглянула на страдалицу, которая теперь не могла смотрѣть на меня. Потомъ я подошла къ окну.
Дождевыя капли барабанили въ стекла, вѣтеръ дико завывалъ вокругъ унылаго дома. "И вотъ" думала я: "лежитъ, здѣсь существо, которое скоро должно будетъ возвыситься надъ этой борьбой земныхъ стихій. Куда отлетитъ наконецъ этотъ духъ, готовый оставить матеріальную оболочку?"
Разсуждая объ этой великой тайнѣ, я припомнила Елену Бернсъ, ея слова передъ послѣднимъ вздохомъ, ея вѣру и надежду на счастливую жизнь за предѣлами гроба. Еще я прислушивалась въ своемъ умѣ къ ея нѣжнымъ тонамъ, воображала ея блѣдную, одухотворенную фигуру, ея исхудалое лицо и возвышенный взоръ, Когда она лежала на своемъ болѣзненномъ одрѣ, и выражала твердое упованіе на соединеніе съ небеснымъ Отцомъ, какъ-вдругъ раздался слабый голосъ позади меня:
-- Кто тамъ?
Я знала, что мистриссъ Ридъ не говорила уже нѣсколько дней; но этотъ голосъ очевидно принадлежалъ ей. Я подошла къ ея постели.
-- Это я, тётушка Ридъ.
-- Кто -- я? быль отвѣть.-- Говорите: кто вы? Она взглянула на меня съ удивленіемъ и безпокойствомъ, но безъ выраженія досады или гнѣва.-- Я васъ совсѣмъ не знаю: гдѣ Бесси?