Вошелъ Робертъ. Бесси положила въ колыбель спящаго малютку и поспѣшила поздороваться съ мужемъ. Потомъ она просила меня снять шляпку и напиться чаю, потому-что, по ея словамъ, я была очень-блѣдна и имѣла ужасный видъ. Я была очень-рада этому радушному гостепріимству и позволила снять съ себя весь дорожный хламъ. Бесси раздѣла меня, какъ маленькую дѣвочку, которую она нянчила въ старые годы.
Старина, со всѣми подробностями, быстро возобновилась въ моей памяти, когда я увидѣла суетливые хлопоты этой доброй женщины. Она поставила на кругломъ столикѣ чайный подносъ съ лучшими фарфоровыми чашками и блюдечками, нарѣзала нѣсколько ломтей бѣлаго хлѣба, приготовила масло и пирожки, и въ то же время, между дѣломъ, надавала нѣсколько щелчковъ маленькому Роберту и Дженни, точь-въ-точь какъ мнѣ, въ бывалые дни. Живой и зоркій характеръ Бесси остался неизмѣненъ, такъ же какъ ея легкая походка и ласковые взгляды.
Когда чай былъ совсѣмъ приготовленъ, я хотѣла подойдти къ столу; но она, стариннымъ, повелительнымъ тономъ, приказала мнѣ сидѣть смирно на своемъ мѣстѣ. Я должна была пить чай подлѣ камина, сказала она, и затѣмъ придвинула ко мнѣ круглый маленькій столикъ съ моей чашкой и пирожками, назначенными для меня: это опять припомнило мнѣ старинныя угощенія въ дѣтской, когда Бесси украдкой приносила мнѣ лакомыя блюда изъ кухни. Я повиновалась и улыбнулась своей доброй нянькѣ, какъ въ бывалые дни.
Бесси желала знать, хорошо ли мнѣ въ Торнфильдскомъ-Замкѣ, и что это за леди, у которой жила я въ гувернанткахъ. Я отвѣчала, что леди нѣтъ никакой, и что есть только джентльменъ, владѣлецъ Торнфильда. Ей хотѣлось знать, хорошій ли это помѣщикъ и люблю ли я его. Я отвѣчала, что хорошій, обходится со мной ласково, и что я довольна своимъ мѣстомъ. Потомъ я начала подробно ей описывать всѣхъ торнфильдскихъ гостей и какъ они проводятъ время въ джентльменскомъ замкѣ: Бесси слушала съ величайшимъ вниманіемъ, вникая во всѣ мелочи, потому-что подобныя повѣствованія всегда си нравились и содѣйствовали къ развитію ея сказочнаго таланта.
Бесѣда въ этомъ родѣ продолжалась около часа; потомъ Бесси помогла мнѣ надѣть шляпку и мы отправились вмѣстѣ съ нею въ господскій домъ: точно такимъ же образомъ она провожала меня изъ господскаго дома, за девять лѣтѣ передъ этимъ. Въ пасмурное, туманное и холодное январское утро, я оставляла ненавистную кровлю съ отчаяньемъ въ душѣ и разбитымъ сердцемъ, ясно сознавая всю несправедливость своей гонительницы и представляя въ мрачныхъ краскахъ свою будущую жизнь въ холодномъ Ловудѣ. Та же враждебная кровля была и теперь передъ моими глазами: перспектива впереди казалась сомнительною и теперь, какъ тогда, сердце мое болѣзненно сжималось. Еще я чувствовала себя безпріютной странницей на землѣ безъ надежнаго пристанища и защиты; но уже я больше довѣряла своимъ собственнымъ силамъ и меньше боялась притѣсненій. Глубокая рана въ моемъ сердцѣ, растравленная незаслуженными обидами и огорченіями, теперь заживилась совершенно и пламя негодованія потухло.
-- Вамъ надобно пойдти напередъ въ столовую, сказала Бесси, проводивъ меня черезъ корридоръ.-- Барышни должны быть тамъ.
Я пошла одна въ эту слишкомъ-знакомую для меня комнату. Здѣсь была совершенно та же мебель и тѣ же самыя вещи, какъ въ то роковое утро, когда первый разъ представили меня мистеру Броккельгерсту: я угадала и коверъ -- тотъ самый коверъ, на которомъ стоялъ онъ передъ каминомъ. Взглянувъ на книжные шкафы, я увидѣла на старомъ мѣстѣ -- на третьей полкѣ внизу -- бююккону "Исторію Британскихъ птицъ", и "Путешествія Гуливера", и "Арабскія Сказки" -- точь-въ-точь въ томъ же самомъ порядкѣ, какъ-будто ничья рука не прикасалась къ нимъ въ-продолженіе девяти лѣтъ. Итакъ, неодушевленныя вещи остались неизмѣнными; но живыя существа... нѣтъ! они измѣнились до такой степени, что я ихъ не узнала.
Передъ моими глазами показались двѣ молодыя леди: одна высокаго роста, статная почти такъ же, какъ миссъ Ингремъ, съ желтоватымъ лицомъ и весьма-строгой физіономіей. Въ ея глазахъ былъ какой-то странный постническій видъ, въ совершенствѣ гармонировавшій со всей ея фигурой. Она была въ простомъ черномъ платьѣ, туго-перевязанномъ снурками у самой шеи, откуда выставлялись накрахмаленные воротнички рубашки изъ весьма-толстаго полотна; волосы ея, гладко-подобранные подъ гребенку, перевязывались на затылкѣ крестообразно черной лентой. Я догадывалась, что это должна быть миссъ Элиза, хотя не было въ ней ни малѣйшаго сходства съ прежней дѣвочкой, носившей это имя.
Другая, безъ-сомнѣнія, была миссъ Жорджина Ридъ, но опять совсѣмъ не та воздушная и тонкая Жорджина, которую я помнила дѣвочкой лѣтъ одиннадцати. Эта, напротивъ, была разцвѣтшая, полная дѣвица, круглая какъ восковая фигура, съ прекрасными и правильными чертами, голубыми томными глазами и золотистыми, курчавыми волосами. На ней тоже было черное платье, сшитое, однакожъ, по послѣдней парижской картинкѣ и не имѣвшее ничего общаго съ пуританскимъ подрясникомъ ея старшей сестры.
Въ обѣихъ сестрахъ были, однакожь, общія родовыя черты, дѣлавшія ихъ равно похожими на свою мать. Старшая дочь, блѣдная и тонкая, получила въ наслѣдство отъ своей родительницы живые сѣрые глаза, чуждые состраданія и жалости; младшая дочь, роскошная и цвѣтущая, взяла отъ своей матери контуръ ея челюстей и подбородка, сообщавшій неописанную жесткость всей ея физіономіи, которая безъ того была бы только страстна.