Но утро прошло своимъ обыкновеннымъ чередомъ, и ничто не помѣшало урокамъ Адели: только, вскорѣ послѣ завтрака, послышались мнѣ смутные голоса подлѣ комнаты мистера Рочестера: разговаривали о чемъ-то мистриссъ Ферфаксъ, Лія, и тутъ же, казалось, была кухарка и ея мужъ, кучеръ Джонъ. Прислушиваясь внимательнѣе, я разслышала восклицанія:
-- Нечего и говорить, ужъ не приведи Богъ какъ-опасно оставлять на ночь зажженную свѣчу! На грѣхъ мастера нѣтъ: долго ли до бѣды! Еще надобно удивляться, какъ онъ не сгорѣлъ: хорошо, что достало у него присутствія духа захватить ведро съ водою. И вѣдь вотъ въ чемъ штука: никого онъ не обезпокоилъ, не разбудилъ ни одной души! Да ужь что тутъ толковать: такого барина не найдти въ цѣломъ свѣтѣ! Какъ бы не простудился, Богъ съ нимъ: вѣдь въ библіотекѣ было холодно. И проч., и проч.
За этими замѣчаніями и возгласами послѣдовали хлопотливыя движенія, какъ-будто бы отъ чистки и перестановки мебели, и когда я прошла въ столовую мимо этой комнаты, то увидѣла черезъ отворенную дверь, что все въ ней было исправлено и приведено въ совершенный порядокъ; только передъ постелью еще не было занавѣсъ. Лія стояла на окнѣ и перетирала стекла, окуренныя дымомъ. Я хотѣла вступить съ нею въ разговоръ, желая поскорѣе объяснить для себя, какой видъ придавали этому дѣлу; но подвигаясь впередъ, я увидѣла въ комнатѣ другую женщину на стулѣ подлѣ кровати; она сидѣла, опустивъ голову, и шила кольца для новыхъ занавѣсокъ. Эта женщина была... Грація Пуль.
И сидѣла она молча, степенно и чинно, въ своемъ сѣромъ шерстяномъ платьѣ, клѣтчатомъ передникѣ, въ бѣломъ платкѣ и бѣломъ чепчикѣ. Всё какъ обыкновенно. Она занята была своею работой, которою повидимому были поглощены всѣ ея мысли: въ чертахъ ея пошлаго лица и на широкомъ лбѣ не было замѣтно ни малѣйшихъ признаковъ блѣдности или отчаянія, обличающихъ женщину, покушавшуюся ira убійство. И, однакожь, не далѣе какъ въ прошлую ночь, были ей представлены неотразимыя доказательства задуманнаго ею злодѣйства! Я была озадачена, изумлена, поражена. Она взглянула на меня, какъ ни въ чемъ не бывала, и рѣшительно ничто не обличало въ ней внутренняго волненія, сознанія вины, или страха быть открытой.
-- Съ добрымъ утромъ, сударыня, сказалъ, она своимъ отрывистымъ, флегматическимъ тономъ, и затѣмъ преспокойно взяла другое кольцо и другую тесёмку.-- "Постой же" подумала я: "мы образумимъ эту негодницу. Такое непостижимое спокойствіе -- верхъ самаго утонченнаго безстыдства."
-- Здравствуй, Грація, сказала я.-- Что здѣсь случилось? Люди, мнѣ послышалось, давно о чемъ-то говорятъ.
-- Ничего особеннаго, сударыня. Баринъ вчера вечеромъ долго читалъ въ постелѣ и забылъ потушить свѣчу: отъ этого, въ его комнатѣ, едва не сдѣлался пожаръ, и уже занавѣсы совсѣмъ сгорѣли; къ-счастью, онъ проснулся во-время, прежде чѣмъ запылала мебель, и успѣлъ потушить огонь водою изъ ведра.
-- Странное приключеніе! сказала я тихимъ голосомъ, устремивъ на нее проницательный взглядъ.-- Мистеръ Рочестеръ никого не разбудилъ? Никто даже не зналъ и не слышалъ, какъ онъ тушилъ пожаръ?
Она опять подняла на меня свои глаза, и на этотъ разъ, въ ихъ выраженіи обозначилось что-то, похожее на сознаніе. Казалось она изслѣдовала меня съ напряженнымь вниманіемъ; но это ничуть не помѣшало ей отвѣчать самымъ спокойнымъ тономъ:
-- Люди спятъ далеко, вы это знаете, миссъ, и трудно было бы имъ услышать, что дѣлается ночью во второмъ этажѣ. Спальная мистриссъ Ферфаксъ и ваша ближе другихъ къ этой комнатѣ; но мистриссъ Ферфаксъ говоритъ, что не слыхала ничего: дѣло извѣстное, старушки спятъ крѣпкимъ сномъ послѣ дневныхъ хлопотъ.