Естественность въ его обращеніи освобождала меня отъ мучительнаго принужденія, неловкости и смѣшной застѣнчивости, столько свойственной неопытной институткѣ; дружеская откровенность, съ какой теперь разговаривалъ онъ со мной при каждой встрѣчѣ, откровенность неизъисканная, непритворная, постепенно влекла меня къ нему съ неотразимою силой. Иной разъ я воображала, что онъ родня мнѣ по душѣ и чувствамъ, и что въ нравственномъ отношеніи нѣтъ между нами никакого разстоянія. Случалось -- хотя очень-рѣдко -- онъ принималъ опять самовластный тонъ, требовавшій безусловнаго повиновенія; но я уже не обращала вниманія на странныя выходки, казавшіяся теперь совершенно-естественными въ моихъ глазахъ. Счастливая и вполнѣ довольная этимъ новымъ интересомъ въ своей жизни, я мало-по-малу перестала толковать объ отсутствіи друзей и родственниковъ; горизонтъ моей дѣятельности распространился, пробѣлы бытія наполнились и, въ довершеніе всего, мое физическое здоровье улучшилось: я полнѣла весьма-замѣтно и становилась сильнѣе.
Что жь? Былъ ли теперь мистеръ Рочестеръ безобразенъ въ моихъ глазахъ? Нѣтъ, читатель: благодарность съ моей стороны, привѣтливость, радушіе, предупредительность и благородная откровенность со стороны мистера Рочестера, дѣлали для меня его лицо однимъ изъ самыхъ привлекательныхъ предметовъ, и съ его присутствіемъ въ гостиной оживлялось все, что ни окружало меня. При всемъ томъ, я не забывала и не могла забыть его недостатковъ, потому-что онъ часто обнаруживалъ ихъ передо мною. Онъ былъ гордъ, насмѣшливъ до грубой колкости, взъискателенъ до мелочей, и я инстинктивно понимала, что его благосклонность ко мнѣ была естественнымъ противодѣйствіемъ чрезмѣрной строгости къ другимъ. Случалось также, былъ онъ скученъ и пасмуренъ до крайности; приходя читать для него книги, я нерѣдко находила его одного въ библіотекѣ: онъ сидѣлъ, облокотившись головою на руки, и черты его лица выражали дикую угрюмость, близкую къ затаенной злобѣ. Но я думала и вѣрила, что такое мрачное расположеніе его духа, такъ же какъ прежніе недостатки (говорю -- прежніе, потому-что теперь онъ видимо исправлялся), имѣли своимъ источникомъ необыкновенно-жестокіе удары судьбы. Я вѣрила, что отъ природы были у него лучшія наклонности, высшіе принципы и стремленія гораздо-благороднѣе тѣхъ, какія развились теперь, въ-слѣдствіе обстоятельствъ, дурнаго воспитанія и разнообразныхъ неудачъ. Я думала, что въ этой натурѣ скрывались превосходные матеріалы, оставленные безъ обработки независимо отъ желанія и воли. Какъ бы то ни было, я тосковала его тоскою, сокрушалась его печалями, и многимъ готова была пожертвовать для облегченія его страждущей души.
Свѣча давно была загашена, я давно лежала въ постелѣ, но никакъ не могла сомкнуть глазъ, думая о неестественномъ выраженіи его взора, когда онъ говорилъ, что судьба явилась передъ нимъ съ грознымъ вопросомъ: смѣетъ ли онъ быть счастливымъ въ Торнфильдѣ?
-- Почему же нѣтъ? спрашивала я сама-себя.-- Какая невидимая сила выталкиваетъ его изъ собственнаго дома? Не-уже-ли онъ опять намѣренъ оставить Торнфильдъ? Мистриссъ Ферфаксъ говорила, что онъ рѣдко оставался здѣсь больше двухъ недѣль; но вотъ теперь онъ живетъ уже около двухъ мѣсяцовъ. Жаль, если онъ уѣдетъ, очень жаль. Что, если не будетъ его здѣсь и весной, и лѣтомъ, и осенью? Торнфильдъ сдѣлается для меня мрачною тюрьмой, и не согрѣютъ моей кельи жгучіе лучи весенняго солнца.
Не знаю, спала ли я или нѣтъ послѣ этого тяжелаго раздумья; но, во всякомъ случаѣ, я вдругъ пробудилась и душой и тѣломъ, когда услышала неопредѣленный, подавленный стонъ, удушливый, могильный, раздавшійся, какъ мнѣ показалось, прямо надъ моей головою. Я жалѣла, что погасила свѣчу: ночь была страшно-темна, и невольный ужасъ цѣпенилъ мои члены. Я встала, сѣла на своей постелѣ и начала прислушиваться. Стонъ заглохъ, и наступила опять торжественная тишина.
Я хотѣла снять уснуть; по мое сердце билось слишкомъ-сильно, и всѣ чувства были взволнованы. На часахъ въ галереѣ прогудѣло за-полночь: почти въ то же мгновеніе-кто-то слегка прикоснулся къ дверямъ моей комнаты, пробираясь какъ-будго ощупью вдоль стѣны по темной галлереѣ.
-- Кто здѣсь? вскричала я.
Отвѣта не было. Я дрожала отъ страха.
Вдругъ пришло мнѣ въ голову, что это вѣроятно Лоцманъ пробирался наверхъ къ своему хозяину, выбѣжавъ изъ кухонной двери, которую позабыли затворить: догадка казалась тѣмъ правдоподобнѣе, что я уже не разъ, вставая поутру, видѣла его на порогѣ спальни мистера Рочестера. Эта мысль успокоила меня отчасти, и я легла, прикрывшись своимъ одѣяломъ. Такъ-какъ но всему дому воцарилось опять глубокое молчаніе, ничѣмъ не прерываемое въ-продолженіе минутъ двадцати, то я уже начинала чувствовать сильную дремоту и глаза мои смыкались сами-собою; но, вѣроятно, мнѣ было предопредѣлено судьбою не уснуть въ эту ночь. Приближавшійся сонъ, съ быстротою молніи, отпрянулъ отъ моего уха, испуганный приключеніемъ, способнымъ оледенить кровь и разстроить нервы....
То былъ сатанинскій смѣхъ, глухой, подавленный и адски-свирѣпый, раздавшійся, казалось мнѣ, у самой замочной скважины передъ моей спальной. Такъ-какъ изголовье моей постели приходилось подлѣ дверей, то я вообразила, что хохотавшее чудовище находилось въ моей комнатѣ подъ кроватью, или стояло у подушки; но когда я встала, ощупала кровать и оглянулась кругомъ, догадка оказалась неправдоподобною. Между-тѣмъ неестественный звукъ повторился опять, и теперь я убѣдилась, что онъ выходитъ изъ-за панелей. Первымъ моимъ побужденіемъ было встать и укрѣпить желѣзный засовъ; моею второю мыслью было опять закричать: "Кто тамъ!"