Однажды я и Адель, послѣ утреннихъ занятій, вышли за ворога въ сопровожденіи Лоцмана, который, казалось, особенно полюбилъ рѣзвую дѣвочку. Между-тѣмъ какъ Адель начала играть съ собакой, мистеръ Рочестеръ, встрѣтившись съ нами, попросилъ меня гулять съ нимъ въ ближайшую буковую аллею.

Тогда онъ сказалъ, что Адель была дочь французской оперной танцовщицы, Целины Варенсъ, къ которой онъ питалъ нѣкогда, по его выраженію, une grande passion, Целина въ свою очередь увѣряла, что она раздѣляетъ эту страсть въ самой высокой степени. При всемъ безобразіи, мистеръ Рочестеръ считалъ себя ея идоломъ, и отъ души вѣрилъ Целинѣ, когда она говорила, что предпочитаетъ его атлетическую фигуру изящнымъ формамъ Аполлона-Бельведерекаго.

-- И до-того, миссъ Эйръ, былъ я ослѣпленъ и очарованъ этимъ предпочтеніемъ французской Сильфиды, что нанялъ для нея великолѣпный отель съ полнымъ комплектомъ слугъ, служанокъ, кашмировъ, брилльйянтовъ, дорогихъ цвѣтовъ, кружевныхъ издѣлій, со включеніемъ, разумѣется, щегольскаго экипажа со всѣми принадлежностями. Словомъ сказать, я началъ для себя процессъ раззоренія по принятому обычаю, утвержденному глупыми волокитами всѣхъ вѣковъ и народовъ. Я не прокладывалъ новой дороги къ стыду и позору; но пошелъ, очертя голову, до старымъ слѣдамъ съ глупѣйшимъ тщеславіемъ, не отступая ни на шагъ отъ избитой колеи. Участь моя была такая же, какъ всѣхъ, другихъ безумцевъ этого разряда. Разъ, когда Целина не ожидала меня, я вздумалъ сдѣлать ей визитъ; но сверхъ чаянія, не засталъ ее дома. Былъ жаркій вечеръ; я утомился продолжительнымъ гуляньемъ въ окрестностяхъ Парижа и сѣлъ теперь въ ея будуарѣ, счастливый уже тѣмъ, что могу дышать воздухомъ, которымъ она недавно дышала. Впрочемъ, я никогда не подозрѣвалъ возвышенныхъ добродѣтелей въ этомъ мѣстѣ, пропитанномъ курительными свѣчками, мускусомъ и амброй. Задыхаясь отъ сильнаго запаха душистыхъ цвѣтовъ и благовонныхъ эссенцій, я вздумалъ наконецъ открыть окно и выйдти на балконъ, чтобъ освѣжить себя вечернею прохладой. Луна сіяла великолѣпно на безоблачномъ небѣ, дѣлая почти безполезнымъ газовый свѣтъ на улицахъ шумнаго города. Было тихо и спокойно. На балконѣ стояло нѣсколько стульевъ; я сѣлъ, закурилъ сигару какъ закурю вотъ и теперь, если вы позволите.

Наступила пауза. Мистеръ Рочестеръ вынулъ и закурилъ сигару и, наполнивъ холодный воздухъ гаванскимъ благовоніемъ, продолжалъ:

-- Въ тѣ дни, миссъ Эйръ, я любилъ также конфекты и шеколадные пирожки, которые готовъ рекомендовать и вамъ, потому-что они очень-пріятно хрустятъ въ зубахъ. Наслаждаясь этими, лакомствами и покуривая свою сигару, я смотрѣлъ на праздныхъ зѣвакъ и наблюдалъ экипажи, проѣзжавшіе черезъ модную улицу къ оперному театру. Минутъ черезъ двадцать, взоры мои съ жадностью впились въ щегольской модный экипажъ, который везли двѣ прекрасныя лошади британской породы: это была voiture, подаренная мною мадмуазель Целинѣ. Она возвращалась домой, и вы, разумѣется, повѣрите, если скажу, что сердце мое собиралось выпрыгнуть къ ней на встрѣчу. Карета, какъ я ожидалъ, остановилась у подъѣзда, и сильфида моя немедленно выпорхнула на тротуаръ. Несмотря на жаркую іюньскую погоду, она закутана была въ широкій плащь съ ногъ до головы; но я мигомъ угадалъ ея маленькую ножку, мелькнувшую изъ-подъ ея платья на ступенькахъ кареты. Перегнувшись черезъ перила балкона, я уже хотѣлъ пролепетать -- "Mon ange" -- такимъ тономъ, который, по моимъ разсчетамъ, могъ дойдти только до влюбленнаго уха, какъ-вдругъ, въ то же мгновеніе, вынырнула изъ кареты другая фигура, окутанная также въ широкій плащъ, но фигура со шпорами, звонко-застучавшими по мостовой, и притомъ, къ довершенію полнаго очарованія -- гигантская фигура въ огромной мужской шляпѣ.

-- Вы никогда не чувствовали ревности, миссъ Эйръ? конечно никогда: нечего объ этомъ и спрашивать, потому-что вы никогда не чувствовали любви. Оба эти чувства для васъ впереди; душа ваша спитъ и дожидается рѣшительнаго удара для своего пробужденія. Вы думаете, все человѣческое бытіе проходитъ спокойнымъ потокомъ, по которому до-сихъ-поръ струилась ваша беззаботная юность. Плавая въ этой рѣкѣ съ закрытыми глазами и заткнутыми ушами, вы не видѣли еще подводныхъ камней, разбросанныхъ на широкомъ ея днѣ, и не слышали клокотанья страшной бездны, готовой поглотить неосторожнаго пловца. Но я скажу вамъ -- и вамъ надобно припомнить эти слова -- придетъ пора, когда челнокъ вашъ занесётся въ утесистый проходъ того канала, гдѣ весь потокъ жизни стремительно бушуетъ и кружится въ пѣнѣ и брызгахъ, оглашаясь ревомъ и страшнымъ вихремъ. Одно изъ двухъ: или будете вы въ-дребезги разбиты объ эти подводные камни, или какая-нибудь волна случайно выброситъ васъ на спокойное теченіе... какъ теперь меня.

-- Люблю я этотъ день, люблю это стальное небо, люблю суровость и спокойствіе природы, сжатой этимъ морозомъ. Люблю я Торнфильдъ, съ его древностями, унылымъ и пустыннымъ видомъ, съ его старыми деревьями, вороньими гнѣздами, сѣрымъ фасадомъ -- и, между-тѣмъ, давно ли я ненавидѣлъ самую мысль объ этомъ прародительскомъ замкѣ? Давно ли избѣгалъ его, какъ зачумленнаго дома? Отвратительна и теперь для меня...

Онъ остановился, топнулъ ногою, заскрежеталъ зубами и замолчалъ. Казалось, какая-то ненавистная мысль приковала его къ землѣ: онъ продолжалъ стоять, не двигаясь съ мѣста.

Мы были при концѣ аллеи, когда онъ остановился такимъ-образомъ; замокъ былъ прямо передъ нашими глазами. Онъ окинулъ его бойницы такимъ взоромъ, какого никогда я не видала ни прежде, ни послѣ. Стыдъ, гнѣвъ, тоска, ненависть, отвращеніе казалось по перемѣнно волновали его грудь; но все это вдругъ смѣнилось какимъ-то другимъ, рѣшительнымъ, чувствомъ эгоизма, жестокости и цинизма. Черты лица его отвердѣли, закалились въ одной мысли, и онъ продолжалъ;

-- Долго я молчалъ, миссъ Эйръ; не удивляйтесь: въ эту минуту я сводилъ окончательные счеты съ своей судьбою. Она явилась передо мной, подлѣ этого бука, въ страшномъ образѣ одіюй изъ тѣхъ вѣдьмъ, которыя встрѣтили нѣкогда Макбета на перенутьи его жизни. Такъ же какъ Макбетъ, я велъ теперь умственный разговоръ съ этой вѣдьмой.