Старый вандеецъ, вѣрный слуга короля, самъ вспомнилъ свою молодость нѣсколько лѣтъ тому назадъ, желая пріучить сына къ занятіямъ, необходимымъ для дворянина, если онъ хочетъ быть хорошимъ солдатомъ. Какъ только Калисту минуло шестнадцать лѣтъ, отецъ сталъ сопровождать его по болотамъ и лѣсамъ, знакомя его на охотѣ со всѣми трудностями войны, во всемъ показывая ему самъ примѣръ, неутомимо и твердо сидя въ сѣдлѣ и никогда не давая промаху: баронъ не останавливался ни передъ какими препятствіями и самъ наводилъ сына на опасность, какъ будто у него было еще человѣкъ десять дѣтей, а не единственный сынъ. Когда герцогиня Беррійская пріѣхала во Францію, чтобы завладѣть короной, отецъ взялъ съ собой сына, чтобы пріучить его къ дѣлу, какъ требовалъ ихъ девизъ. Баронъ уѣхалъ ночью, ничего не сказавъ женѣ, которая, пожалуй, заставила бы его измѣнить своему рѣшенію, и какъ на праздникъ повезъ подъ огонь своего единственнаго сына, а за нимъ радостно мчался Гасселенъ, его единственный вассалъ. Шесть мѣсяцевъ не давали они о себѣ никакой вѣсти ни баронессѣ, со страхомъ приступавшей къ чтенію "Ежедневника", ни сестрѣ, геройски скрывавшей свое волненіе подъ маской равнодушія. Три ружья, висѣвшія въ большой залѣ, сослужили поэтому свою службу относительно недавно. Баронъ, увидавши, что изъ этого дѣла ничего не выйдетъ, удалился до сраженія при Пениссьерѣ; не поступи онъ такъ, очень можетъ быть, что родъ дю-Гениковъ прекратился бы въ настоящее время.
Когда бурною ночью отецъ съ сыномъ и слугой вернулись къ себѣ домой неожиданно для баронессы и старой дѣвицы дю-Геникъ, которая своимъ тонкимъ, какъ у всѣхъ слѣпыхъ, слухомъ первая различила ихъ шаги по улицѣ, то баронъ, окинувъ взглядомъ своихъ домашнихъ, которые, еще не оправившись отъ тревоги, собрались около маленькаго столика, освѣщеннаго старинной лампой, произнесъ дрожащимъ голосомъ слѣдующія слова, въ которыхъ сказалась вся наивность феодала: "Не всѣ бароны исполнили свой долгъ". Гасселенъ въ это время вѣшалъ на мѣсто три ружья и сабли. Когда это было исполнено, баронъ поцѣловалъ свою жену и сестру, сѣлъ въ свое истертое кресло и велѣлъ подать ужинъ себѣ, сыну и Гасселену. Гасселенъ, закрывъ своимъ тѣломъ Калиста, получилъ рану въ плечо: поступокъ этотъ казался всѣмъ настолько естественнымъ, что дамы почти и не благодарили вѣрнаго слугу. Ни баронъ, ни всѣ его домашніе не произнесли ни одного проклятія, никакой брани по адресу побѣдителей. Эта сдержанность составляетъ отличительную черту бретонскаго характера. За всѣ сорокъ лѣтъ, ни разу никто не услыхалъ изъ устъ барона какого-нибудь презрительнаго слова объ его противникахъ. Они служили своему дѣлу, какъ онъ своему долгу. Такое глубокое молчаніе служить всегда признакомъ непреклонной воли. Но это послѣднее напряженіе силъ, этотъ послѣдній проблескъ энергіи окончательно отнялъ всѣ силы у барона, и онъ впалъ въ разслабленное состояніе. Въ душѣ его тяжело и больно отозвалось вторичное изгнаніе Бурбоновъ, столь же неожиданное, какъ и ихъ реставрація.
Въ тотъ день, какъ начинается нашъ разсказъ, баронъ, пообѣдавъ въ четыре часа, къ шести часамъ заснулъ, слушая чтеніе "Ежедневника". Голова его была откинута на спинку кресла, стоявшаго въ углу у камина и повернутаго въ сторону сада.
Рядомъ съ нимъ, этимъ старымъ вѣковымъ дубомъ, сидѣла баронесса -- типъ тѣхъ чудныхъ женщинъ, какихъ только и можно увидать въ Англіи, Шотландіи и Ирландіи. Только тамъ родятся такія красавицы, бѣлыя, розовыя, съ золотистыми вьющимися волосами, надъ которыми точно сіяетъ лучезарный вѣнецъ. Фанни О'Бріенъ имѣла видъ совершенной сильфиды и хотя умѣла быть твердой въ минуту горести, но была полна нѣжности и гармоніи, чиста, какъ лазурь ея глазъ и вся дышала той изящной и обаятельной прелестью, которую нельзя передать ни словами, ни кистью. Въ сорокъ два года она еще настолько сохранила красоту, что многіе почли бы за счастье жениться на ней -- такъ походила она на зрѣлый, сочный плодъ, налившійся подъ жаркимъ августовскимъ солнцемъ. Баронесса держала газету въ своей пухлой ручкѣ съ тонкими пальцами, кончавшимися продолговатыми ногтями той формы, которая встрѣчается на античныхъ статуяхъ. Полуразвалясь въ креслѣ съ непринужденной граціей, баронесса грѣла передъ каминомъ ножки; одѣта она была въ черное бархатное платье, потому что уже нѣсколько дней было довольно свѣжо. Высокій корсажъ позволялъ угадать роскошныя очертанія плечъ и бюста, который сохранилъ всю свою красоту, несмотря на то, что она сама кормила сына. Причесана она была по англійской модѣ съ локонами по обѣ стороны лица. На затылкѣ волоса были скручены въ большой узелъ съ черепаховымъ гребнемъ посерединѣ. Цвѣтъ ея волосъ отливалъ на солнцѣ золотомъ. Баронесса заплетала въ косу развѣвающіеся завитки волосъ на затылкѣ, которые всегда служатъ признакомъ хорошей расы. Эта маленькая коса, терявшаяся въ общей массѣ высоко зачесанныхъ волосъ, позволяла любоваться красивой волнообразной линіей ея шеи. Эта маленькая подробность показываетъ, что она тщательно заботилась о своемъ туалетѣ, желая этимъ доставить удовольствіе старику.
Какое милое, нѣжное вниманіе! Если вы видите женщину, которая кокетлива въ домашней жизни, знайте, что передъ вами достойная уваженія мать и супруга: она составляетъ свѣтъ и радость дома и семьи, она поняла истинную прелесть женственности и, окруженная изяществомъ, она и въ душѣ, и въ чувствахъ таитъ то же изящество; она живетъ и творитъ добро въ тайнѣ, она отдается, не разсчитывая, она любитъ своихъ ближнихъ также безкорыстно, какъ и Бога. За все это, за всю свою чистую молодость, за ту святую жизнь, которую она вела около благороднаго старца, казалось, св. Дѣва, подъ чьимъ покровомъ протекали ея дни, надѣлила ее какой-то лучезарной красой, передъ которой была безсильна рука времени. Платонъ назвалъ бы нѣкоторое измѣненіе въ ея красотѣ только новымъ видомъ красоты. Цвѣтъ лица ея, бѣлоснѣжный въ молодости, теперь принялъ перламутровые тоны, болѣе теплые, болѣе густые, такіе, которые особенно цѣнятъ художники. На широкомъ, красивомъ лбу нѣжно играли солнечные лучи. Глаза ея были бирюзоваго цвѣта и сіяли мягкимъ, меланхоличнымъ свѣтомъ изъ подъ рѣсницъ и красивыхъ бархатныхъ бровей. Подъ глазами лежала легкая тѣнь отъ синеватыхъ жилокъ. Носъ ея, орлиный, тоненькій, своей царственной формой говорилъ объ ея благородномъ происхожденіи. На ея прекрасныхъ, чистыхъ устахъ играла пріятная улыбка, выражавшая ея безграничную доброту и открывавшая маленькіе, бѣленькіе зубки. Хотя баронесса была довольно полна, но отъ этого нисколько не пострадала тонкость ея таліи и стройныя очертанія бедръ. Въ ней, казалось, соединился полный расцвѣтъ осенней красоты съ богатствомъ, лѣта и прелестью весны. Контуры ея рукъ были красиво закруглены; кожа была необыкновенно гладкая и упругая. Все лицо ея, съ открытымъ безмятежнымъ выраженіемъ, съ ясными, синими глазами, которые не могли бы выдержать нескромнаго взгляда -- все въ ней говорило объ ея безконечной кротости и почти ангельской добротѣ.
По другую сторону камина сидѣла въ креслѣ восьмидесятилѣтняя сестра барона, вылитый его портретъ, и слушала чтенье газеты, не переставая вязать чулки, единственную работу, какую ей дозволяла дѣлать слѣпота. На глазахъ у нея были бѣльма, но, несмотря на упорныя настоянія невѣстки, она ни за что не хотѣла согласиться на операцію. Никто, кромѣ нея самой, не зналъ истинной причины ея упорства: она сваливала всю вину на недостатокъ мужества, но въ дѣйствительности ей очень не хотѣлось тратить на себя двадцать пять луидоровъ: это значило бы ввести новый расходъ въ бюджетъ. Но все же ей очень бы хотѣлось видѣть брата. Рядомъ съ этими двумя стариками, красота баронессы выступала особенно рельефно. Да и какая женщина не казалась бы красивой и молодой между г-немъ дю-Геникомъ и его сестрой? Мадемуазель Зефирина, благодаря своей слѣпотѣ, не могла судить объ измѣненіяхъ, которымъ подверглась ея наружность къ восьмидесяти годамъ. Ея блѣдное, морщинистое лицо походило на мертвое; такое же страшное впечатлѣніе производили ея неподвижные бѣлые глаза, оставшіеся три, четыре зуба выдались впередъ, придавая ей какой-то зловѣщій видъ; глаза глубоко запали и были обведены красными кругами, на подбородкѣ и около губъ пробивались сѣдые волоски.
На головѣ ея красовался стеганый ситцевый чепчикъ съ рюшью, завязанный подъ подбородкомъ какимъ-то порыжѣвшимъ шнурочкомъ. Подъ платьемъ она носила толстую суконную юбку, въ которой, какъ въ матрасѣ, покоились двойные луидоры, а къ поясу были пришиты внутренніе карманы; поясъ этотъ она снимала каждый вечеръ, чтобы на утро снова подвязать его. Поверхъ юбки былъ надѣтъ суконный казакинъ, національный бретонскій корсажъ, который заканчивается у шеи воротникомъ, сложеннымъ въ мелкія складочки. Изъ-за стирки этого воротника у нея были вѣчныя ссоры съ невѣсткой: ей казалось, что его довольно мѣнять только разъ въ недѣлю. Изъ подъ широкихъ ватныхъ рукавовъ казакина виднѣлись сухія, но мускулистыя бѣлыя руки съ красноватыми оконечностями. Отъ постояннаго вязанья пальцы ея скрючились и были вѣчно въ движеніи, точно чулочно-вязальная машина, такъ что было бы даже странно видѣть ихъ въ покоѣ. Отъ времени до времени мадемуазель дю-Геникъ брала длинную вязальную спицу, воткнутую на груди и проводила ею по своимъ сѣдымъ волосамъ. Со стороны было странно видѣть, какъ увѣренно, не боясь уколоться, втыкала она спицу на свое мѣсто, пряма она была, какъ колокольня. Въ этой манерѣ держаться сказывалось старческое кокетство, доказывавшее лишній разъ, что тщеславіе тоже необходимо въ жизни. Улыбка у нея была веселая: она тоже исполнила свой долгъ въ жизни.
Фанни, увидавъ, что баронъ заснулъ, прекратила чтеніе. Въ комнату ударилъ солнечный лучъ и, золотымъ снопомъ раздѣливъ пополамъ эту старинную залу, заигралъ на темной мебели. Солнце проникло даже въ уголки, позолотило скульптурныя украшенія комнаты; на старинныхъ шкафахъ замелькали зайчики, дубовый столъ казался покрытымъ золотой скатертью; вся комната, темноватая, однотонная вдругъ точно повеселѣла отъ солнца, такъ же какъ веселѣла душа восьмидесятилѣтней старушки при звукахъ голоса Фанни. Между тѣмъ лучи стали изъ золотыхъ красновато-огненными и, постепенно темнѣя, возвѣщали наступленіе сумерекъ. Баронесса впала въ глубокую задумчивость и погрузилась въ молчанье, что за послѣднія двѣ недѣли случалось съ ней не разъ, къ удивленію золовки; хотя она и не стала допрашивать баронессу о причинѣ этой озабоченности, но тѣмъ не менѣе ей очень хотѣлось самой узнать, въ чемъ дѣло, руководствуясь развитымъ въ ней, какъ у всѣхъ слѣпыхъ, чутьемъ, благодаря которому они различаютъ бѣлыя буквы на черныхъ страницахъ книги и въ прозорливой душѣ которыхъ всякій звукъ отдается правильнымъ эхомъ. Старушка, для которой темнота не была помѣхой, продолжала вязать, и среди глубокаго молчанья раздавался стукъ ея спицъ.
-- Вы уронили газету, сестра, хотя, кажется, не спите,-- замѣтила старушка съ нѣкоторымъ лукавствомъ въ голосѣ.
Стало совсѣмъ темно, Маріотта зажгла лампу и поставила ее на квадратный столъ у камина; затѣмъ она принесла прялку, мотокъ нитокъ и маленькую табуретку; сѣвъ около окна, выходившаго на дворъ, принялась прясть, какъ всегда по вечерамъ.