Въ 1836 г. въ первыхъ числахъ августа -- въ то время, какъ начинается дѣйствіе нашей повѣсти, семейство Гениковъ состояло изъ г-на и г-жи дю-Геникъ, дѣвицы дю-Геникъ, старшей сестры барона и единственнаго сына, юноши двадцати едного года Годеберта-Калиста-Луи, названнаго такъ согласно фамильному обычаю. Отца звали Годебертъ-Калистъ-Шарль: обыкновенно мѣняли только послѣднее имя, а св. Годебертъ и Калистъ неизмѣнно оставались хранителями Гениковъ. Баронъ дю-Геникъ покинулъ Геранду, когда Вандея и Бретань взялись за оружіе и воевалъ вмѣстѣ съ Шаретзомъ, Кателино, ля-Рошжакеленомъ, д'Ельбеемъ, Боншаномъ и принцемъ де-Лудономъ. Передъ отъѣздомъ онъ продалъ свои помѣстья старшей сестрѣ, дѣвицѣ Зефиринѣ дю-Геникъ: подобная предусмотрительность только и встрѣчается единственный разъ въ лѣтописяхъ той эпохи. Переживъ всѣхъ героевъ войны, баронъ, спасшись какимъ-то чудомъ, не захотѣлъ подчиниться Наполеону. Онъ продолжалъ воевать до 1802 г., когда едва не былъ захваченъ, но пробрался въ Геранду, оттуда въ Круазигъ и, наконецъ, въ Ирландію, оставаясь вѣрнымъ вѣковой ненависти бретонцевъ къ англичанамъ. Жители Геранды дѣлали видъ, что имъ неизвѣстно мѣстопребываніе барона и никто не нарушилъ тайны въ продолженіи двадцати одного года. Дѣвица дю-Геникъ получала доходы и пересылала ихъ брату черезъ рыбаковъ. Въ 1813 году г-нъ дю-Геникъ возвратился въ Геранду совершенно безшумно, какъ будто онъ только и отлучался, что на сезонъ въ Нантъ. Во время своего пребыванія въ Дублинѣ, старый бретонецъ, несмотря на свои пятьдесятъ лѣтъ, влюбился въ прелестную ирландку, дочь благороднаго, но бѣднаго рода этого несчастнаго королевства. Миссъ Фанни О'Бріенъ было тогда двадцать одинъ годъ. Баронъ дю-Геникъ вернулся на родину за нужными для брака документами, снова уѣхалъ, обвѣнчался и возвратился только десять мѣсяцевъ спустя въ началѣ 1814 года уже съ женой, которая подарила его сыномъ Калистомъ въ самый день вступленія Людовика XVIII въ Калэ, благодаря чему онъ получилъ еще имя Луи. Старому доблестному бретонцу было тогда семьдесятъ три года; но партизанская война съ республикой, трудности морской переправы, испытанныя имъ пять разъ, наконецъ, жизнь въ Дублинѣ, все это сильно повліяло на него: на видъ ему казалось лѣтъ сто. Никогда представитель рода дю-Гениковъ не былъ поэтому въ такой полной гармоніи съ стариннымъ замкомъ, помнившимъ еще ту отдаленную эпоху, когда Геранда имѣла своего повелителя и приближенный къ нему дворъ.
Г-нъ дю-Геникъ былъ старикъ высокаго роста, прямой, худощавый и нервный. Его овальное лицо было все изрыто безчисленными складками морщинъ, особенно часто собиравшихся вокругъ глазъ и надъ бровями и придававшихъ ему сходство съ стариками кисти Ванъ-Остада, Рембрандта, де-Шериса и Жерарда Доу, любоваться которыми надо въ увеличительное стекло. Все лицо его точно скрывалось за безчисленными бороздами, проведенными жизнью подъ открытымъ небомъ, привычкой быть на воздухѣ и при восходѣ, и при закатѣ солнца. Но тѣмъ не менѣе на лицѣ его уцѣлѣли нѣкоторыя характерныя черты, которыя много говорятъ наблюдателю, даже если онъ видитъ передъ собой мертвую голову. Рѣзкія очертанія лица, форма лба, прямолинейность всѣхъ чертъ, прямой носъ,-- все въ немъ говорило о неустрашимой отвагѣ, о безграничной вѣрѣ, о безпрекословномъ повиновеніи, о неизмѣнной преданности и постоянствѣ въ любви. Онъ былъ твердъ и непреклоненъ, какъ бретонскій гранитъ. Зубовъ у барона не было вовсе. Его нѣкогда красивыя губы были теперь лиловатаго цвѣта и прикрывали однѣ только крѣпкія десны, которыми онъ жевалъ хлѣбъ, размоченный въ мокрой салфеткѣ его женой; но все же ротъ его сохранилъ гордое и угрожающее выраженіе. Подбородокъ почти касался горбатаго носа, въ которомъ особенно выразилась его энергія и національное бретонское упорство. Кожа на лицѣ была покрыта красными пятнами, признакъ сангвиническаго пылкаго темперамента, не знавшаго усталости въ трудахъ, благодаря которымъ баронъ избѣгъ апоплексіи. Его сѣдые, серебристые волосы локонами разсыпались по плечамъ. Все лицо оживлялось огнемъ черныхъ глазъ, блестѣвшихъ въ глубинѣ темныхъ орбитъ; въ нихъ, казалось, сосредоточилась вся жизнь, весь огонь его благородной, прямой души. Брови и рѣсницы всѣ выпали; кожа сморщилась и огрубѣла. Старику трудно было бриться и онъ отпустилъ себѣ бороду вѣеромъ. Но что особенно привлекло бы вниманіе художника въ этомъ могучемъ львѣ Бретани -- это его руки, руки браваго воина, широкія, мускулистыя, обросшія волосами, такія же руки были, навѣрное, у дю-Геклена; руки эти нѣкогда были вооружены саблей; какъ Жанна д'Аркъ, онъ готовъ былъ разстаться съ оружіемъ только тогда, когда увидѣлъ бы королевское знамя развѣвающимся надъ Реймскимъ соборомъ; эти руки не разъ были оцарапаны до крови лѣсными кустарниками, не разъ брались за весла, когда была погоня за Синими, или когда нужно было плыть моремъ на встрѣчу Георгу; это были руки то партизана, то артиллериста, то рядового, то начальника; теперь руки барона стали болѣе бѣлы и нѣжны, хотя старшая линія дома Бурбоновъ все еще оставалась въ изгнаніи. Впрочемъ, если вглядѣться, то по нѣкоторымъ еще не зажившимъ шрамамъ можно было заключить, что баронъ былъ съ королевой въ Вандеѣ -- теперь уже нѣтъ смысла держать этотъ фактъ въ секретѣ. Однимъ словомъ, руки барона служили блестящей иллюстраціей къ прекрасному девизу, хранимому всѣми Гениками: "fac!" Лобъ его, съ золотистымъ слоемъ загара на вискахъ, былъ очень невеликъ, но казался больше отъ лысины, которая придавала ему еще болѣе величественности. Вообще лицо его носило -- и вполнѣ естественно -- отпечатокъ его грубой натуры и, какъ всѣ бретонскія лица, носило выраженіе дикости, какого-то животнаго покоя, даже нѣкоторой тупости, вѣроятно, явившейся результатомъ полнаго покоя послѣ чрезмѣрныхъ трудовъ. Мысли рѣдко зарождались въ его мозгу; онѣ исходили чаще изъ его сердца, которое и диктовало ему его поступки. Хорошо узнавши характеръ этого типичнаго старца, не трудно понять причину этого явленія. Ему не было надобности соображать, какъ поступать, потому что извѣстныя чувства и религіозныя воззрѣнія были у него врожденныя, а жизнь научила его распознавать, въ чемъ состоитъ его долгъ. За него думали законы, религія. Онъ и подобные ему люди, не останавливаясь мыслями на безполезныхъ вещахъ, о которыхъ думали за нихъ другіе, исключительно заняты были своими дѣйствіями, а не мыслями. Если же и зарождалась у нихъ какая-нибудь мысль, то она рождалась въ сердцѣ и сохраняла назапятнанную бѣлизну, какъ рука на фамильномъ гербѣ; потому-то и принятыя имъ рѣшенія были всегда глубоки и здравы, благодаря прямымъ, опредѣленнымъ и чистымъ его помысламъ. При такомъ объясненіи становилась понятна продажа всей собственности сестрѣ передъ отъѣздомъ барона на войну: этой мѣрой онъ предусмотрѣлъ и свою смерть, и конфискацію земель, и изгнаніе. Все величіе характеровъ брата и сестры, жившей и дышавшей только братомъ, трудно даже понять теперь при нашихъ эгоистичныхъ нравахъ, причина которыхъ кроется въ неопредѣленности и непрочности современнаго намъ общественнаго строя. Если бы даже ангелъ заглянулъ въ сердце барона и его сестры, то не прочелъ бы въ нихъ ни одной эгоистичной мысли. Когда въ 1814 г. священникъ Геранды посовѣтовалъ барону дю-Геникъ поѣхать въ Парижъ и требовать себѣ награды, то старушка-сестра, отличавшаяся большой скупостью въ хозяйствѣ, воскликнула:
-- Вотъ еще! развѣ мой братъ пойдетъ просить себѣ милостыни, какъ нищій?
-- Еще подумаютъ, что я служилъ королю изъ корыстныхъ цѣлей,-- сказалъ старикъ.-- Вѣдь это его дѣло вспомнить обо мнѣ. Да ему бѣдному и безъ того приходится трудно отъ всѣхъ осаждающихъ его просителей. Кажется, раздай онъ всю Францію по кусочкамъ, все-таки будутъ его осаждать просьбами.
Черезъ нѣсколько времени онъ, этотъ вѣрный слуга Людовика XVIII, получилъ чинъ полковника, крестъ Св. Людовика и пенсію въ двѣ тысячи франковъ.
-- Король вспомнилъ!-- сказалъ онъ, получая рескриптъ.
Никто не вывелъ его изъ заблужденія. Всѣмъ этимъ онъ былъ обязанъ герцогу де-Фельтру, просматривавшему списки вандейской арміи и нашедшаго тамъ имя барона дю-Геника вмѣстѣ съ нѣсколькими другими бретонскими фамиліями на икъ. Желая отблагодарить короля, баронъ въ 1815 году храбро выдерживалъ въ Герандѣ осаду генерала Траво и ни за что не хотѣлъ сдаться; когда же ему пришлось очистить крѣпость, то онъ убѣжалъ въ лѣса съ отрядомъ королевскихъ приверженцевъ и не покидалъ оружія до вторичнаго возвращенія Бурбоновъ. Геранда помнитъ еще объ этой послѣдней осадѣ.
Если бы на помощь имъ пришли бретонскіе отряды, то встала бывея Вандея, одушевившись такимъ геройскимъ сопротивленіемъ. Мы должны добавить, что баронъ дю-Геникъ былъ совершенно необразованъ, не лучше простого крестьянина: онъ умѣлъ читать, писать и немного считать, зналъ военное искусство и геральдику, но кромѣ своего молитвенника онъ врядъ-ли прочелъ три книги за всю жизнь. Одѣтъ онъ былъ всегда очень тщательно, но всегда въ одномъ и томъ же платьѣ: на немъ были толстые башмаки, валяные чулки, панталоны изъ зеленаго бархата, суконный жилетъ и сюртукъ съ большимъ воротникомъ, къ которому пристегивался крестъ Св. Людовика. Лицо его дышало мирнымъ покоемъ: смерть, казалось, наложила уже на него свою печать, часто насылая на него своего младшаго брата-сонъ.
Уже болѣе года баронъ все больше и больше впадалъ въ сонливость, что, впрочемъ, нисколько не безпокоило ни его жену, ни слѣпую сестру, ни друзей: всѣ они почти ничего не смыслили въ медицинѣ. Они очень просто объясняли себѣ его сонливость, которой отдавался теперь его утомленный, но безупречный духъ: баронъ исполнилъ свой долгъ. Этимъ все было сказано.
Вообще господствующимъ интересомъ въ замкѣ была судьба развѣнчанныхъ монарховъ. Судьбы изгнанныхъ Бурбоновъ и католической церкви, а также вліяніе политическихъ событій на Бретань всецѣло поглощали вниманіе семьи барона. Помимо этого всѣ интересы ихъ были сосредоточены на единственномъ сынѣ Калистѣ, наслѣдникѣ и единственной надеждѣ славнаго дома дю-Гениковъ.