Он говорил о внутреннем стремлении всей природы к Творцу, и пока говорил он это, лошадь, принесшая сюда их обоих, стояла тихо у кустов ежевики и пощипывала их; от сотрясения спелые, сочные ягоды падали Эльге на руки, точно предлагая сами себя ей в виде угощения.
Она покорно позволила посадить себя на лошадь и сидела на ней подобно лунатику, который спит и двигается во сне. Христианин связал две ветки лыком, так, чтобы они образовали крест, и держал его высоко над головою, пока они проезжали по лесу, который становился всё гуще по мере того, как они подвигались вперед, и наконец, обратился в непроходимую чащу.
Колючие терновые кусты преграждали здесь дорогу, и их нужно объезжать; источник обращался здесь не в ручеек, а в стоячее болото, вокруг которого надо было также обойти лошади. Свежий лесной воздух был полон силы и успокоения; не малая сила также крылась в кротких словах, произнесенных с верою и христианской любовью от искренней потребности вести бедную девушку к свету и жизни.
Ведь говорят же, что дождевая капля может пробить твердый камень, а морские волны округляют изломанные, угловатые скалы; роса милости Божьей, которая была ниспослана Эльге, пробили твердую кору, сравняла острые углы; правда, по ней этого нельзя было еще заметить, она и сама этого не сознавала, -- но разве знает росток, заключенный еще в лоне земли и подверженный влиянию животворно росы и теплых солнечных лучей, что в нем скрывается способность расти и цвести?
Песня матери проникает вглубь души ребенка, бессознательно повторяющего отдельные слова её, и эти слова впоследствии соединяются в связные мысли и с течением времени выступают всё ярче, так действовало и здесь слово, имеющее животворную силу.
Они выехали из лесной чащи, переехали через степь, затем снова поехали густыми, почти непроходимыми лесами. Вечером они наткнулись на шайку разбойников.
-- Где ты украл эту прелестную девушку? -- воскликнули разбойники, схватили лошадь под уздцы и стащили на землю обоих всадников. У священника не было никакого оружия, кроме ножа, который он отнял у Эльги, и этим ножом он стал наносить удары направо и налево; один из разбойников замахнулся на него топором, но молодой священник прыгнул в сторону, иначе ему вряд ли удалось бы спастись от опасности, и острый топор глубоко вонзился в шею лошади; кровь забила фонтаном из раны, и лошадь упала. Тогда Эльга, точно внезапно проснувшись от своей долгой глубокой задумчивости, поспешно перепрыгнула через стонущее животное; священник стал перед нею, чтобы защитить и охранять ее, но один из разбойников тяжелым молотком нанес ему такой сильный удар в лоб, что разбил ему голову, обрызгав всё окружающее кровью и мозгом, -- и он повалился на землю замертво.
Разбойники схватили красавицу Эльгу за белые руки и вокруг гибкого тела, но в эту минуту зашло солнце, последний луч погас на западе, и она приняла форму лягушки.
Беловато-зеленая пасть раздвинулась до половины лица, руки её стали тонкими и слизистыми, широкая кисть с плавательными перепонками между пальцами развернулась веерообразно, -- и разбойники в страхе бросили ее: она стояла между ними в виде безобразного чудовища и, как свойственно лягушкам, подпрыгнула высоко, гораздо выше собственного роста, и исчезла в чаще. И тогда поняли разбойники, что это была злая хитрость Лока, что здесь замешано таинственное колдовство, и в ужасе поспешно покинули это место.
Полная луна уже поднималась на небе; вскоре лучи её заблистали и засверкали над землей, и из чащи, в жалком образе лягушки, выползла бедная Эльга; она остановилась перед телом христианского священника и перед своей убитой лошадью; она смотрела на них глазами, которые, казалось, плакали, и издала жалобное кваканье, словно дитя, разразившееся слезами. Она бросалась то к одному, то к другому, черпала воду рукой, ставшей больше и глубже от плавательной перепонки и обливала их водою, но они были мертвы и останутся мертвыми, -- она это отлично понимала. Скоро придут дикие животные и разорвут их трупы; но нет, этого не должно быть! Она принялась рыть землю, так глубоко, как могла, -- она хотела приготовить им могилу. Для этой работы у неё была только сухая ветвь и её две руки, между пальцами которых была натянута плавательная перепонка; перепонка порвалась, кровь потекла у неё по рукам. Наконец, она поняла, что работа ей не по силам, что ей не выполнить её; тогда она снова зачерпнула воды и обмыла лицо покойника, покрыла его свежими зелеными листьями, принесла больших веток и разостлала их под ним, засыпала отверстия между ветвями сухими листьями, затем притащила таких тяжелых каменьев, какие ей только удалось донести, положила их на труп и заткнула просветы между ними сухим мхом, -- так, думала она, могильный холм будет крепок и прочен. За этой тяжелой работой прошла вся ночь, солнце вынырнуло из-за горизонта, и красавица Эльга стояла перед холмом во всей прелести своего дневного образа, но с окровавленными руками и в первый раз жизни со слезами, струящимися по девственным щекам.