Наступил вечер и плотная темнота охватила распятый город. Явственней выползло на небо зарево пожаров, в алом полумраке раздавались лишь взрывы и грохот обрушивающихся зданий, а Грэн все еще метался по заколдованным улицам, полубезумный, со сверкающими глазами и перекошенным ртом.
У чикагской Биржи, где сгрудилась тесная, многоголовая толпа маклеров и дельцов, он, наконец, остановился, чувствуя, что его покидают силы. Вид недвижных людей, стиснутых четыре часа тому назад в лихорадочной давке, уже не производил на него никакого действия.
Неожиданно вся толпа задвигалось. Дикие вопли огласили площадь. Срок действия мортонита кончился…
Невыносимое впечатление ослепило и оглушило Грэна, и он упал без чувств.
6.
Телеграфист Кэйн задвигался в темноте. Внизу мерно дышал генератор. Из окна были видны смутные громады домов, озаренные пунцовым заревом;
Кэйн осторожно заводил в темноте руками и ногами, неуверенно, как младенец. Он чувствовал себя всего во власти болезненного кошмара и никак не мог понять, происходило ли все это во сне или наяву.
На лестнице раздался топот нескольких ног и крикливые, безумные голоса.
— Кэйн! — кричал начальник станции, врываясь в аппаратную: — вы живы, Кэйн! Боже, что случилось?
Начальник станции — суровый, стальной мужчина, бывший моряк, заплакал навзрыд, как женщина, как истеричная женщина.