Однажды вечером, когда уже ничего не было видно, я курил, опершись на парапет набережной. Вдруг женщина, поднявшись по лестнице, ведущей от реки, села подле меня. В волосах ее был большой букет из жасминов, которого широкие лепестки издают вечером упоительный запах. Она была одета просто, может быть, даже бедно, вся в черном, как одевается большая часть гризеток в вечернее время. Подошед ко мне, купальщица моя спустила на плечи мантилью, покрывавшую ее голову, и при тусклом свете звезд я увидел, что она невелика ростом, молода, хорошо сложена и с большими глазами. Я тотчас кинул сигару. Она поняла эту французскую внимательность и поспешила сказать мне, что любит запах табака и сама курит слабые papelitos. К счастию, папелитосы были у меня в кармане, и я предложил ей. Она соблаговолила взять одну. Мы закурили, разговорились и проболтали так долго, что на набережной остались только я да моя прекрасная купальщица. Я не счел неприличным предложить ей отправиться в неверию[1] покушать мороженого. Недолго боролась она с своей скромностью и приняла мое предложение, но прежде хотела знать, который час. Я тронул пружину моих часов с репетицией, и бой карманных часов, казалось, очень изумил ее.
— Какие изобретения у вас, господа иностранцы! Откуда вы родом, сеньор? Верно, англичанин[2].
— Француз и ваш покорнейший слуга. А вы, сударыня, конечно, здешняя?
— Нет.
— Так, по крайней мере, андалузянка? Это заметно по вашему приятному выговору.
— Если вы так хорошо различаете выговоры, то должны угадать, кто я такая.
— Я полагаю, вы из страны Иисуса, в двух шагах от рая.
(Я слышал эту метафору, означающую Андалузию, от друга моего Франсиска Севилья, известного пикадора).
— А! рай… здешние люди говорят, что он создан не для нас.
— Ну, так вы… — я остановился, не смее сказать «жидовка».