Она молчала, потупив глаза вниз, и, покрасневши, прошептала:
— Отчего же мне это… как будто стыдно?
— Вы разве обещали не выходить?
Она покачала головою и отвечала:
— Покойник об этом никогда и не говорил.
Она остановилась, вздохнула и добавила:
— Ведь это тогда… все только я его обожала и себя не помнила за это счастие, а он только так…
— И курской заступнице вы не клялись?.
— Нет, — отвечала она с тихою улыбкой и сейчас же вздохнула и сквозь слезы добавила: — Я ведь ничего не утаила, я сказала: «Апрель Иваныч! слов нет, что я очень вами за все благодарна и могу следовать, но только с кем я это дитя получила, то у меня тот человек посейчас в сердце, и я после него ни для кого уже особенных чувств не нахожу». А он мне ответил: «Значит, если и я помру, хорошо делавши, то вы и обо мне хорошо вспомните». Тут уж я взволновалась и говорю: «Что же вы это так себя сокрушаете: сами сватаетесь и сами себя хороните?» А он говорит: «Смерти никогда забывать не следует». А я говорю: «Ну, уж это нет… Послушайте, это так вовсе не надо… Станьте рядом, да давайте скорее лучше помолимся, вы по своей вере, а я по своей: пусть что нам бог даст, то и будет».
И когда они помолились, то бог им дал то, что они сделались мужем и женою.