«А это ведь точно, пожалуй, можно и умереть, мы действительно все грешные: зришь на молодую мамзель и сейчас свое исполняешь, как бы ее так обратить, чтобы она завтра была уже не мамзель, а гут морген. Это — подлость всей нашей увертюры; а Клавдя прямо идет! — и благословил сыну подзакониться и вдруг даже мальчика их, своего внучка, очень любить стал и без стеснения всем рекомендовать начал: «Вот это сын мой — европей, а это мой внук подъевропник». Но Крутильда свою гордость выдержала и этого не перенесла, взяла и за своего Альконса замуж вышла, а на Николая Иваныча векселя подала, чтобы его в тюремное содержание.
— Вот эта хороший типун сделала, — отозвалась, засмеясь, Аичка.
— Да. Но Клавдинька дядю в тюрьму не допустила, — у матери уйму денег выпросила: «Это, сказала, будет мне за приданое», и та за него заплатила, и дом продали, а сами стали жить круглый год на фабрике. Так и теперь все круглый год живут в этой щели, и Клавдиньке это очень нравится.
— И красота ее, стало быть, так там и вянет? — спросила Аичка.
— Разумеется, так у дуры все и завянет, но, однако, до сих пор еще очень хороша, злодейка.
— А как же ее Ферштет?
— Ах, с ним оборот так еще всего чище!
— Вышла она за него или не вышла?
— Ничего не вышла!..
— Спятился?..