— Чем же его лицо выдающееся?
И мне, признаться, очень любопытно было это услышать, но рассказчица уклонилась от ответа и сказала:
— Вот завтра сама увидишь, — и затем продолжала: — Я села на переднем сиденье и смотрю на него. Вижу, устал совершенно. Зевает голубчик и все из кармана письма достает. Много, премного у него в кармане писем, и он их всё вынимает и раскладывает себе на колени, а деньги сомнет этак, как видно, что они ему ничего не стоящие, и равнодушно в карман спущает и не считает, потому что он ведь из них ничего себе не берет.
— Почем вы это знаете? — протянула Аичка.
— Ах, мой друг, да в этом даже и сомневаться грешно, за это и бог накажет.
— Я и не сомневаюсь, а только я любопытствую — у него, говорят, крали — кто ж это знает?
— Не думаю… не слышала.
— А я слышала.
— Что же, он, верно, свои доложил.
— То-то.