— Нет, я сама встану и лампад закрою, — отвечала Аичка молодым голосом с московской оттяжкой.
— Ан вот же и не встанете, — вот я лампад уж книжкой и загородила.
— Да уж вы известная — пожилая, да скорая.
— Да, я и не могу иначе: у меня ведь игла ходит в теле.
— Какая игла в теле?
— Самая тонкая, одиннадцатый нумер.
— Зачем же она вам в тело попала?
— По моей скорости: шила и в ладонь ее воткнула — она и ушла в тело. Лекаря ловили, да не поймали. Сказали: «Сама выйдет», а она уж тридцать лет во мне по всем местам ходит, а вон не выходит… Вот теперь вашим глазурным очам не больно, и я покойна и буду здесь же у ваших ножек сидеть и потихоньку вас гладить, а сама буду что-нибудь вам рассказывать.
— Нет, не надо меня гладить, я это не люблю! Садитесь в кресло и из кресла мне что-нибудь рассказывайте, — отвечала Аичка.
— А я непременно здесь хочу! Это мое самое любимое — услужить милой даме, в чем приятно, и у ее ножек посидеть и помечтать с ней о каких-нибудь разностях! Вспоминается, как еще, бывало, сами мы молоденькими девушками, до невестинья, всё так-то по ночам друг с другом шу-шу про все свои тайности по секрету шушукались, и так, бывало, расшалимся, что и заснем вместе, обнявшись.