Иннокентий* однажды так всех тронул: вышел да вместо ораторства говорит: «Он в гробе — давайте плакать», вот и все, — и слезы льются и льются из глаз. Это была какая-то общая трясовица сердец. Женщины вглядывались в проносимое мимо лицо Саши (там носят покойников в открытом гробе), и все находили его очень обыденное личико самым величественным и прелестным… «Так, говорят, и написано: «верность до гроба!»
Что за дело, что, может быть, не совсем то было написано? Они читали то, что видели их глаза, — и этого довольно.
Тьмы низких истин нам дороже
Нас возвышающий обман. *
Губы нервно дрожат, и лица мокры от слез; все нежны, все с ним говорят:
— Усни, усни, мой страдальчик!
В церкви иное настроение, еще острее. Ораторское искусство и не дерзает ни на минуту испортить тот священный строй, к которому все выше и выше возводит сердца песнотворческий гений Дамаскина*. Его поэтический вопль и жжет и заживляет рану.
Иду в незнаемый я путь,
Иду меж страха и надежды;
Мой взор угас, остыла грудь,