— Да, вокруг узников мир и творческая тишина, можно думать, что книга — историческая и, может быть, говорит о нравах царедворцев.
— Дрянь! — оторвал герцог. — Вы прекрасно будете поступать, если будете всегда карать эти нравы.
Фебуфис продолжал указывать муштабелем* на изображение Кранаха и говорил с оживлением:
— Я хотел выразить в лице Кранаха, что он старается проникнуть характер предателя и проникает его… Он изображает Иуду не злым, не скупцом, продающим друга за ничтожную цену, а только узким, раздраженным человеком.
— Вот, вот, вот! Это прекрасно!
— Это человек, который не может снести широты и смелости Христа, вдохновленного мыслью о любви ко всем людям без различия их породы и веры. С этой картины Кранах начал ставить внизу монограммою сухого, тощего дракона в пятой манере.
— Помню: сухой и тощий дракон.
— Есть предание, будто он растирал для этого краску с настоящею драконовою кровью…
— Да… Но все это не то! — перебил его герцог. — Где же то?! Я хочу видеть вашу голую женщину!
— Голую женщину?