— Я жалею, что я так выразился, — но сказанное мною слово не может иметь никакого двойного значения. Мой товарищ молод, имеет состояние, он один сын у родителей и всеми любим…
— Да, да, но тем не менее… он не хорош.
— Я вас не понимаю.
— Ведь он смертен?
— Разумеется, как вы и я, — как целый свет.*
— Совершенно справедливо, но только людей целого света я не вижу, а ни на мне, ни на вас нет этих роковых знаков, как на нем.
— Каких «роковых знаков»? О чем вы говорите?
Я очень неуместно рассмеялся.
— Зачем же вы смеетесь над этим?
— Да, извините, — говорю, — я сознаю невежливость моего смеха, но вы представьте мое положение: мы с вами глядим на одно и то же лицо, и вы мне рассказываете, будто видите на нем что-то необыкновенное, тогда как я решительно ничего не вижу, кроме того, что всегда видел.