Памфалон вздрогнул и упавшим голосом молвил:
— Глагол!.. зачем ты читаешь в душе моей то, о чем я хочу позабыть!
— Ага! ты, верно, уже давал обет и опять его нарушил?
— Да, ты отгадал: я сделал это дурное дело — я давал обет.
— Почему же ты называешь обет дурным делом?
— Потому, что христианам запрещено клясться и обещаться, а я, какой ни есть, все же христианин, и, однако, я давал обет и его нарушил. А теперь я знаю, что разве может слабый человек давать обет всемогущему, который предуставил, чем ему быть, и мнет его, как горшечник мнет глину на кружале? Да, знай, старичок, знай, что я имел возможность бросить скоморошество и не бросил.
— И почему же ты не бросил?
— Не мог.
— Что у тебя за ответ: все ты «не мог»! Почему ты и мог и не мог?
— Да, и мог и не мог, потому что… я небрежлив — я не могу о своей душе думать, когда есть кто-нибудь, кому надо помочь.