Девушка отвечала: «хорошо» и пошла в другую комнату, а через минуту отворяет дверь и приглашает взойти, но только что я вошел в комнату, где сидела старушка, та сейчас встала и извиняется:
— Нет, простите меня, — я напрасно на себя понадеялась, я не могу вас видеть, — и с этим ушла.
Я был не обижен и не сконфужен, а просто подавлен, и обратился к Тане:
— Ну, хоть вы, молодое существо, может быть вы можете быть ко мне добрее. Ведь я же, поверьте, не желал и не имел причины желать Ивану Петровичу какого-нибудь несчастия, а тем меньше смерти.
— Верю, — уронила она. — Ему никто не мог желать ничего дурного — его все любили.
— Поверьте, что в два-три дня, которые я его видел, и я полюбил его.
— Да, да, — сказала она. — О, эти ужасные «два-три дня» — зачем они были? Но тетя это в горе так обошлась с вами; а мне вас жалко.
И она протянула мне обе ручки.
Я взял их и сказал:
— Благодарю вас, милое дитя, за эти чувства; они делают честь и вашему сердцу и благоразумию. Нельзя же, в самом деле, верить такому вздору, будто я его сглазил!