— Не хочу верить, — отвечал Пекторалис.
— Да верь не верь, а уж дело видное, что лучше так сыто умереть, как Сафроныч помер, чем гладом изнывать, как ты изнываешь.
Пекторалис сконфузился; он должен был чувствовать, что в этих словах для него заключается роковая правда, — и холодный ужас объял его сердце, и вместе с тем вошел в него сатана, — он вошел в него вместе с блином, который подал ему дьякон Савва, сказавши:
— На тебе блин и ешь да молчи, а то ты, я вижу, и есть против нас не можешь.
— Отчего же это не могу? — отвечал Пекторалис.
— Да вон видишь, как ты его мнешь, да режешь, да жустеришь.
— Что это значит «жустеришь»?
— А ишь вот жуешь да с боку на бок за щеками переваливаешь.
— Так и жевать нельзя?
— Да зачем его жевать, блин что хлопочек: сам лезет; ты вон гляди, как их отец Флавиан кушает, видишь? Что? И смотреть-то небось так хорошо! Вот возьми его за краечки, обмокни хорошенько в сметанку, а потом сверни конвертиком, да как есть, целенький, толкни его языком и спусти вниз, в свое место.